была уподобиться вдове героя, который пожертвовал собой на боевом посту: сердцем скорбеть, а лицом оставаться безмятежной; говорить хриплым голосом, но связными словами; держать фасон и не предъявлять никаких требований по части организации, а все трудности преодолевать самостоятельно; быть непоколебимой – я обязана усердно работать, воспитывать детей, подхватить оставшуюся от покойного ношу.
Среди бела дня ты сидишь в кабине водителя организованного из грузовика временного липового катафалка, на котором завод при школе обыкновенно перевозит кроликов, глядишь на синий отсвет речной воды и белые стволы тополиной рощи на берегу. Директор школы сидит сзади в кузове, на пару с трупом Фан Фугуя, тебе любезно предложили разместиться в кабине водителя. Сидишь ты как на иголках. Потом ты наблюдаешь, как директор школы вместе с сотрудниками тащат Фан Фугуя в похоронное бюро. Директор школы, шевеля губами, точно заклятие произносит, неустанно ощупывает рукой затылок покойника. Поведение директора тебя трогает. Он с глубоким сожалением гладит затылок, потому что тот полон множества физических формул. Он горюет, что потерял превосходного учителя в расцвете лет.
– Товарищ Ту Сяоин, Вам надо сдерживать печаль… – со слезами на глазах говорит директор школы. – Мы в особом порядке доложим городскому правительству о Ваших сложностях с работой. Как это так получилось, что изучавшая русский язык бакалавр с кроликов шкурки дерет? Это пустая трата ценного кадра! Скоропостижная смерть учителя Фана стала для нас поводом обратиться с запросом в соответствующие структуры, будем ковать железо, пока горячо, чтобы все устроить в лучшем виде!
Ей хочется только рыдать. И не от того, что тяжело сносить гибель человека, а потому, что всем телом и сердцем ощущаешь на себе заботу партии и начальства. Если бы директор школы от лица партии распорядился, чтобы она во благо народа выкорчевала из себя глаза, то она без колебаний так и поступила бы.
– Господин директор, Вы и так премного заняты школьными делами, не стоит тратить на меня впустую время, ведь известно, «человеку дана одна смерть, иногда она тяжелее, чем гора Тайшань, иногда легче гусиного пуха»[89], почтенный Фан умер во имя интересов народа, и кончина его тяжелее горы Тайшань. Прекрасная у меня работа при школьной консервной фабрике, прекрасная…
Фан Лун холодно усмехается. Он – ожидающий трудоустройства молодой человек[90]. С позиций теоретической биологии, Фан Лун – результат селекции во втором поколении, и в этом есть весомые преимущества. Возраст и история его остаются туманными, так что нам неоткуда узнать, сдавал ли Фан Лун вообще вузовские экзамены. Он чудесным образом вдруг предстает на всеобщий суд.
Сказитель заявляет, что он в мельчайших подробностях осмотрел молодого человека и как можно более детально опишет его внешность: рост метр восемьдесят восемь; длинные, здоровые ноги; плоский, как раскатанный стальной лист, живот; широкая грудь; слегка скошенные плечи; длинные руки венчают неловкие большие ладони; худое и длинное лицо с поразительно выдающимся носом; тонкие, но крепкие губы; глубоковато посаженные глазные впадины, а глаза живые и бдительные, с серо-синим отсветом, очаровательным блеском; усики, как и волосы, золотисто-желтые.
Директор, секретарь партячейки, председатель профсоюза школы заняли несколько стульев, а на лицах у них – одна тоска. Пока они то страдальчески, то возмущенно утешают Ту Сяоин, ты видишь, как стоит будто за одну ночь возмужавший сын, опершись плечом о дверную раму, беспрерывно, размеренно покачиваясь всем телом. Она слышит сочащуюся у него изо рта и носа холодную усмешку.
Директор школы с сопровождающими явно почувствовали исходящую от этой холодной усмешки угрозу, но никто не осмеливается глянуть в глаза сурово усмехающемуся. Незаметно ползет пот у них между волосами, смачивая воротники рубашек. Крупы их дергаются, демонстрируя острое желание откланяться.
– Товарищ Ту Сяоин, давайте вот как, умерьте печаль, сдержите горе, кто-то заметил: «Скончался учитель Фан, и как же горестно тополю во дворе средней школы номер восемь». Верно сказано…
Хилый, невнятно бормочущий председатель профсоюза вставляет:
– По правде сказать, будто суеверия распространяем: сегодня небо обширно и чисто, ни единого завитка облачков, и ветра нет, а тот большой тополь, тот самый, который сбоку от сортира, непонятно от чего закачался, зашуршал листвой, попадали с треском капли воды размером с соевые бобы. Я сильно недоумевал, подумал, не дождь ли пошел, а на небе ведь ни завитка облаков! Подумал, не цикады ли нагадили, а на тополе никаких цикад и не слышно. И тут меня осенила потрясающая мысль, я понял: это тополь так плачет! Если бы собственными глазами не увидел, то никому бы не поверил, что такое бывает. Но я наблюдал это собственными глазами из сортира, пока отливал…
Секретарь партячейки как раз кстати прерывает слова председателя профсоюза:
– Товарищ Ту Сяоин, мы приглашаем Вас с детьми завтра на прощание с телом товарища Фан Фугуя. Партячейка вручит Вам почетную грамоту за учителя Фана. Не печальтесь, мы соболезнуем…
В словах у всех трех шишек школьной администрации соболезнования, а головы часто кивают, и тела устремляются наружу. Проходя через дверь, в телах всех трех шишек проявляется ужас: Фан Лун откинулся на правую сторону дверной рамы, и им приходится бочком проскальзывать мимо.
– Даже тополь ревет? – Фан Лун будто сам с собой говорит.
Уже вышедший во двор председатель профсоюза через плечо бросает взгляд обратно в комнату. Толстые его щеки желтеют как пара пышным цветом расцветших подсолнухов. А ноги у него, оказывается, немного прихрамывают.
Явились они как сон и сном же растворились. Она возвращается в комнату и сталкивается с ледяным сиянием из странных глаз сына. Она уклоняется от этого свечения, будто сделала что-то чрезвычайно дурное.
Сын из заднего кармана брюк достает свеженькую стопочку банкнот номиналом по десять юаней, щелкает по ним пальцем – народные деньги[91] отзываются металлическим шелестом – и кидает стопку на стол. Фан Лун объявляет:
– Мам, не слушай ты чушь, которую порют эти мужики! Ничего человеческого в них нет. В «Интернационале» поется: «Не было никогда спасителей, и полагаться на небожителей и императоров не стоит»[92]. Если мы хотим есть вкусно и жить сладко, то только на самих себя надо полагаться!
Бросив деньги, он втискивает обе руки в брючные карманы и вразвалку выходит на улицу. Так шагает очевидный хозяин дома.
Деньги веером легли на стол, и с бумаги смотрит на тебя целое скопище улыбчивых рабочих, крестьян и солдат с высоко задранными головами. С самого рождения до настоящего момента Ту Сяоин впервые видит так много денег.
Она спешит к двери, снова пристально приглядывается к засунувшему руки в карманы
