похлебки да и умер. Раз – и все. Без шума и суеты. Просто умер. Завидую такому концу Фрэнки, оказанной ему милости.
Тогда мне казалось удивительным, что за все прожитые в Мэне годы Фрэнки был единственным человеком из прошлого, которого я встретил. Еще более удивительным было то, что он никому не рассказал о нашей встрече. По крайней мере, так я думал.
Я никогда больше не заходил в тот бар. Мне было нечего там делать. Я не тосковал ни по дружбе, ни по разговорам, как тоскуют некоторые. Забавно вспоминать об этом – ведь теперь я только говорю и говорю, было бы с кем. Меня гложет желание, которое, должно быть, появляется у большинства умирающих – высказать все до конца, до последнего «спасибо», последнего «прости».
Прожив в Мэне почти десять лет, однажды в середине лета, вернувшись домой, я обнаружил записку, извещавшую меня о смерти отца. Оставалось только предположить, что Фрэнки все же рассказал родным, где я. Тогда я мог бы вернуться домой, но не вернулся. Это не значит, что я не горевал по отцу, – нет, горевал. Но домой не поехал. Послал денег, надеясь, что они помогут пережить горе, хотя уже и знал, что деньги редко помогают в самом важном.
Отправив деньги и мучимый чувством вины, я отпросился на несколько дней с работы и вернулся в прерии. Остановив машину у канавы, пока позади оседала поднятая с сухой летней дороги пыль, я разглядывал маленький дом. Каждый раз, совершая паломничество к северу от границы, я восхищался ее дикими цветами, расцвечивавшими буро-коричневое однообразие ландшафта: желтые тунбергии, люпины, лютики и шиповник, такие же, как росли вдоль дорог у нас дома.
На сей раз дверь неожиданно распахнулась, и она вышла наружу, одной рукой прикрывая глаза от солнца, а другую уперев в пояс. Я робко помахал рукой, но она не ответила. Должно быть, я выглядел довольно угрожающе: незнакомый мужик подъехал на разбитом пикапе и пялится на дом женщины, живущей вдалеке от людей. Я открыл дверцу и вышел. Она не двинулась с места.
– Простите, мэм. Не хотел вас напугать. Вы когда-то были добры ко мне, и я это запомнил. Я не замышляю ничего дурного.
– Ну, раз так, подойди поближе. Только не слишком близко. – Она стояла неподвижно как статуя, двигались только губы.
Посмотрев направо и налево на дорогу, где ни разу еще не видел ни одной машины, я перешел на другую сторону и остановился в начале проезда к дому.
– Чуть ближе.
Я сделал еще несколько шагов и остановился.
– Чуть ближе.
Она отняла ладонь от лба и уперлась в бок второй рукой, в точности как Мэй перед тем, как отчитать меня за какую-нибудь дурость. Женщина молчала, и я ощутил на щеках тепло смущения. Я уже собрался развернуться и пойти обратно к пикапу, включить передачу и дать газ, когда она сказала:
– Иди за дом. Там столик стоит. Вынесу тебе попить.
Я обошел угол дома, раздвигая доходящую до колен траву и цветы. На заднем дворе пышно зеленели грядки с овощами. Все это напоминало мираж. У раздвижной двери стояли чугунный столик и два стула друг напротив друга, приглашая сесть и поговорить. Не много я видел в жизни таких уютных уголков.
Дверь отодвинулась, и она вышла с кувшином воды и двумя стаканами. Ничего не говоря, налила воду в стаканы и села. Мы сделали по глотку. Я нервничал, как нервничает тринадцатилетний мальчишка, когда на него смотрит красивая девочка. Внезапно я перестал быть непонятным мужиком из лесов штата Мэн, который стирает кости в пыль на работе и живет в одиночестве. Я ощутил себя маленьким мальчиком, который чего-то ждет.
– Я тебя помню. – Она откинулась на спинку стула, не выпуская из рук стакан.
– Правда?
– Не так уж часто здесь бывают незнакомцы. И большинство попадает сюда по дороге откуда-то куда-то еще. А ты направлялся в никуда. И вот ты снова здесь.
Я сделал глубокий вдох и закашлялся, так что заслезились глаза. Она протянула мне салфетку, изучающе глядя на меня. Когда я, запыхавшись и покраснев, перестал кашлять, она спросила:
– Ты ведь ничего от меня не ожидаешь, а? – Она выгнула бровь.
– Я женат.
– Не вижу кольца.
– Тем не менее.
– Хорошо. Мне уже надоело, что многие мужчины чего-то от меня ждут.
Мы так и сидели, слушая посвистывание ветра в траве, глядя на порхающих птиц. Временами ветер приносил аромат цветов шиповника.
– Шиповник напоминает мне дом, – заметил я.
– И где твой дом?
– Новая Шотландия.
– Далеко отсюда.
– Ага.
– Туда едешь или в другую сторону?
– Ни то ни другое. Я ехал сюда, чтобы посмотреть на тебя.
Теперь пришла ее очередь молчать и оценивать сидящего напротив незнакомого мужчину, появившегося неведомо откуда уже второй раз, чтобы отнимать у нее время. Она молчала так долго, что я уже начал подумывать встать и уйти.
– Итак, что же такое у тебя дома, что ты боишься туда вернуться?
– Я не боюсь.
– Знаешь, когда ты говоришь, что не боишься, вместо того чтобы ответить на вопрос, я сразу понимаю, что боишься.
– Мои родные.
– Что они тебе сделали?
– А ты не помнишь наш разговор у дороги тогда, перед ливнем?
– Думаю, я произвела на тебя большее впечатление, чем ты на меня. Не обижайся. Помню твое лицо – вытянутое, грустное лицо. Разве этого недостаточно?
– Пожалуй. Они мне ничего не сделали. Это я сделал.
Она предложила мне остаться на ужин – тушеная курица с лепешкой, выпеченной на сковороде и политой маслом. Внутри дом оказался скромным, но светлым, обжитым и уютным. Совсем непохоже на мое жилище в Мэне со стенами из посеревших от времени досок без единой фотографии и украшения. Если вещь не требовалась мне для охоты, готовки или уборки – она в дом не попадала. Стоя в дверях, я подумал, что, возможно, если по ее примеру расписать времянку, то, может, и на душе станет не так мрачно. Она раскрасила все стены сверху донизу цветами и деревьями, жуками и зверями. Когда голубое небо отразилось на стенах ее дома, он словно раскрылся наружу.
– Это ты все сама?
– Конечно.
– Ты художница?
– Думала об этом несколько раз, но ни разу ничего не выходило.
Женщина указала на кухонный стол – маленький, круглый, с цветочным горшком посередине. Я сел, а она достала курицу из духовки и положила в тарелку. Когда она поставила передо мной еду, у меня едва не потекли слезы. Над тарелкой поднимался теплый пряный дух, и этот запах будил
