столько воспоминаний. Я сидел и ждал, пока сядет она.
– Нечего тут церемонии разводить. Ешь, пока не остыло.
Запах не обманул – было потрясающе вкусно. В этот момент, ужиная на кухне с незнакомой женщиной за тысячи километров от дома, я вдруг вернулся в тот вечер, когда попал под машину, – сидел перед тарелкой с морковкой до того, как выбежал из-за стола и навсегда изменил свою судьбу, вылетев на дорогу перед грузовиком, и получил жизнь, полную страданий и боли. Когда первый раз поддался гневу.
Поужинали мы в молчании. Солнце уже садилось в пожелтевшие травы, вызолачивая мир за окном. Один солнечный луч упал на пол у меня под ногами, и я смотрел на него, пока женщина убирала со стола. Я не просил, но она заварила чай и поставила передо мной чайник.
– Ну и почему я? Что я такого сделала или сказала, что ты так расчувствовался, чтобы ехать в такую даль, только чтобы посмотреть на мой дом?
Я не думал, что у меня есть ответ, пока он не возник сам собой.
– Ты сказала, что у нас не дурная кровь. Мы совершаем ошибки, но сами не хуже и не лучше других.
– Надо же, какая я умная, – она улыбнулась мне поверх чашки и слегка подула на чай.
– Мне тогда было очень скверно, а если бы не твои слова, все могло бы повернуться гораздо хуже. Наверное, мне просто хотелось сказать тебе спасибо.
– Что ж, тогда пожалуйста. И, просто на всякий случай, – я и до сих пор так считаю.
Я помог ей вымыть посуду и принес дров из поленницы на утро, чтобы сварить кофе и постирать. Туалет у нее был на улице, а одежду она стирала вручную и развешивала сушиться на веревке даже в зимнюю стужу. Она сказала, что люди как-то обходились так от сотворения мира, а значит, обойдется и она. Когда я стоял в дверях, собираясь уходить, чтобы ехать дальше, еще сам толком не зная куда, она подняла руку и коснулась моей щеки. Рука у нее была мягкая и теплая, и я прислонился к ней. Привстав на цыпочки, она поцеловала меня в другую щеку.
– Что ж, я, пожалуй, пойду. Спасибо за ужин.
– Будь здоров. Осторожнее за рулем, и покажись врачу по поводу кашля. И выброси из головы, что из-за тебя все вокруг страдают. Страдаешь только ты сам.
Кивнув, я забрался в пикап и выехал на дорогу. Она помахала мне вслед и закрыла за собой дверь.
Поехал я прямо в Мэн, останавливаясь по дороге, только чтобы заправиться и сходить в туалет. Добравшись до дома уже среди ночи, я окинул взглядом его голые и мрачные серые стены. Закрыв глаза, представил себе ее дом, цветастый и радостный, и принялся красить. На следующий день вечером при тусклом свете керосиновой лампы я нарисовал волнующийся океан и яблони – скромное напоминание о доме.
В то лето, после поездки в прерии, я стал собирать семена, а следующей весной разбил огород и посадил их. Не знаю почему – ведь я никогда ничего не выращивал, – все отлично росло. Осенью я собрал урожай овощей, которого хватило бы до середины зимы, только хранить его было негде. В сельском магазине не продавали банки для консервирования, надо было ехать в Бангор, и я решил заодно отдохнуть. Выстирал одежду и заселился в гостиницу при казино. Съел на ужин стейк, выпил настоящего виски, проиграл пятьдесят долларов на автоматах, послушал, как женщина вдвое старше меня в слишком тесном платье исполняет чужие песни, и выспался на мягкой постели. На следующее утро, расплачиваясь за номер, я услышал свое имя. Пожалуй, уже очень давно никто не звал меня по имени, если не отдавал какое-то распоряжение. И голос этот мне был знаком не хуже моего собственного, хотя я и не слышал его много лет. Я медленно развернулся и встретился взглядом с братом.
– Доброе утро, Бен.
– Доброе утро, Бен? Серьезно?
– Ты же не собираешься устроить сцену прямо здесь? Дай мне расплатиться за номер. Давай встретимся на парковке?
Я расплатился, вышел и, с сильно бьющимся сердцем, встал, прислонившись к пикапу. Когда он наконец вышел, я выпрямился – как раз вовремя, чтобы получить удар в челюсть.
– Господи, Бен, – я потер подбородок, который мгновенно начал распухать.
– Не делай вид, будто ты этого не заслужил. – Он прислонился к пикапу рядом со мной, и я чуть отодвинулся. – Мы с Мэй знаем, что ты вернулся в Мэн. Фрэнки пару раз приезжал собирать яблоки, до того как умер. Маме и папе мы не говорили. Я отправил тебе весточку, когда умер папа, но ты не приехал. Сколько можно терзать маму, Джо?
Я растерялся. Мне всегда казалось, что знай они, где я, то приехали бы за мной, заставили бы вернуться. Может, не Кора, но остальные. Растерянность превратилась в обиду, а обида пыталась превратиться в гнев, но я не собирался этого допускать.
– Почему вы не приехали за мной, если знали, что я там?
– Так ты вроде не хотел, чтобы тебя нашли. Разве я не прав?
– Прав.
– Пора повзрослеть, Джо. Возвращайся домой, возьми на себя ответственность, будь мужчиной.
– Как Лея? – спросил я.
– Она замечательная. Кора воспитала ее как следует.
– Я посылал деньги.
– Деньги – это не отец, Джо.
Бен встал, оттолкнувшись от пикапа, и я впервые заметил, как он постарел. Я открыл дверцу, сунул руку под сиденье и достал кожаную сумку, где лежали все скопленные деньги. Отдав ему сумку, я забрался в кабину, захлопнул дверцу и опустил окно.
– Отдай их маме или Лее. Скажи им, что я прошу прощения.
– Деньги я передам кому следует, но говорить за тебя не буду, Джо. Это ты должен сделать сам.
– Рад, что мы встретились, Бен. Очень рад.
Я завел пикап и поднял окно. Выезжая с парковки, я взглянул в зеркало заднего вида – Бен развернулся и пошел назад в гостиницу с кожаной сумкой под мышкой.
До времянки я ехал в тишине – гула дороги мне было более чем достаточно. Я думал о морщинах на лице Бена, слегка ссутулившихся плечах, более низком, чем мне помнилось, голосе. Потом опустил глаза на свои руки, лежащие на руле, с распухшими больными суставами и темно-коричневыми пятнами на коже. Взглянул в зеркало на свое морщинистое, вечно хмурое лицо. Мое время куда-то утекло, прошло мимо меня.
– Козел, – прошептал я про себя. – Козел! – крикнул я в открытое окно.
Девятка словно удлинилась, асфальт змеился, уходя вдаль. Когда
