жизни. Мы с тетей Джун вели себя корректно. Мы перезванивались – разговоры сводились к обсуждению матери и ухода за ней. Не было ни смеха, ни приглашений в гости. Пять десятилетий, каждый день, что я прожила как Норма, тетя Джун предавала меня. А мать обвинять я уже не могла.
Позвонив тете Джун, я отправилась в пансионат, полная ужаса оттого, что предстоит увидеть мать. Но когда я приехала и сильные руки Джанет обхватили меня за плечи, я испытала не ужас, а облегчение. Мать выглядела спокойной и умиротворенной. Рот не перекошен гримасой. Руки не хватаются за что попало, чтобы унять тревогу. Глаза закрыты и не бегают лихорадочно в поисках кого-то или чего-то знакомого. Придвинув стул, я села у кровати, взяла ее за руку и просидела так, наверное, минут пять. Погладив ей руку, я поцеловала ее и положила обратно на грудь. Потом подписала бумаги у медсестры, чтобы тело передали в похоронное бюро, и пообещала приехать на следующий день забрать фотографии, а остальные вещи попросила отдать в благотворительные организации. Заехала в похоронное бюро, чтобы обговорить детали. Мать сама запланировала все через месяц после смерти отца, поэтому уточнений было мало. Мне предложили кофе и бумажный платок, но я отказалась. И только когда я вернулась домой и уселась за стол в кухне, скорбь вонзилась в меня, как нож, сильно и глубоко. Там, в тишине кухни, я плакала. И это был не тихий горестный плач. Я рыдала, открыв шлюзы слез. Сердце тяжело бухало, в горле жгло, но я никак не могла остановиться. Скорбь, казалось, полностью овладела мною. В свои пятьдесят четыре я осталась совсем одна, и утешить меня было некому.
Похороны состоялись через три дня. В комнате, пахнущей сиренью и призраками, собралась кучка людей. Мать лежала в гробу в своем любимом синем платье. Мы с тетей Джун обменялись несколькими тихими фразами. Пришли попрощаться дамы из церкви. Пришла и представилась дальняя родственница, которая не виделась с матерью несколько десятков лет, – она прочла некролог в газете и посчитала необходимым прийти. Пожав мне руку, она села, а тетя Джун наклонилась ко мне и шепнула:
– Вампирша. Просто хочет поучаствовать в церемонии. От таких, как она, которые постоянно читают объявления о смерти, у меня мороз по коже.
Я не смогла сдержать улыбку. Мать похоронили рядом с отцом. Положив букет роз на могилу, я ушла. Я по-прежнему иногда прихожу ее навестить и всегда радуюсь, что никто не забрал ветряной колокольчик.
Переселив мать в пансионат, я продала дом и вернулась в свою квартиру. Тетя Джун прожила у меня неделю, помогая с похоронами, и, как ни хотелось мне злиться на нее, ее присутствие утешало. Теперь, когда не было родителей, не терпевших шума, тишина приобрела другой оттенок. Она стала как-то легче. Тетя Джун села напротив, поставила между нами бутылку виски и протянула мне хрустальный стакан – родители пили из них, сколько я себя помню. Свадебный подарок, полученный много лет назад.
– Давай выпьем. За твоих родителей. Несмотря на все их недостатки, мы их любили.
Она плеснула янтарной жидкости в оба стакана.
– Недостатки?
Я опрокинула стакан, выпив виски до дна. Глаза заслезились от обжигающей жидкости.
Тетя Джун сделала вид, что не заметила моей неловкости, и налила еще.
– Недостатки, да. Пожалуй, они зашли слишком далеко, но ты не можешь сказать, что они тебя не любили. – Она смотрела на меня поверх стакана.
– Может, мои настоящие родители тоже меня любили?
Тетя Джун молчала, в тишине жужжала лампа. Она откашлялась.
– Я не могу изменить прошлое, Норма. Могу помочь только с будущим. Ты у меня единственное любимое существо на свете. Ты – последнее, что заставляет меня жить, не дает сдаться и умереть. Видит бог, я уже старая, но я хочу довести тебя до конца.
– Ты бы могла что-то сказать раньше. Могла бы рассказать все, когда я спрашивала, почему у меня такая темная кожа. У тебя была возможность, но ты помогала им поддерживать этот чудовищный, омерзительный обман.
Я выпила и чересчур резко опустила стакан, так что стол дрогнул.
– Норма, – произнесла тетя Джун с ударением, стараясь достучаться до меня. – Линор была моя сестра, и я ее любила. Любила и поэтому делала все, чтобы она была счастлива. Были ли последствия? Да. У нее развилась мания, она вечно боялась, что тебя найдут и отберут у нее. Поэтому она пила. Но ты не можешь сказать, что она не любила тебя, что не заботилась о тебе.
– У меня могли бы быть братья и сестры. Я бы могла жить в доме с открытыми окнами, где люди смеются или ссорятся, а потом мирятся. У меня могли бы быть… – В гневе люди часто говорят лишнее. Им больно и хочется, чтобы и другим стало больно. И я не хотела говорить этого вслух, но не могла остановиться. – Разве тебя не смущает, что где-то у меня могут быть настоящие родители, которые по мне скучают и даже не знают, что со мной случилось? У меня могут быть братья и сестры. Она так боялась меня потерять, но, тем не менее, она сделала то же самое с другой семьей. Я не могу к этому относиться так легко, как ты.
Тетя Джун смотрела не на меня, а сквозь меня. Голова начинала кружиться. Мне хотелось только одного – заснуть. Может, это все лишь дурной сон. Все непонятное всегда объяснялось дурными снами, и этот сон был худший из всех.
– Я тебе помогу, – прошептала она через стол.
– Как поможешь?
– Расскажу тебе все, что знаю, и помогу найти твою семью. – Моя тетя Джун была не из плаксивых. Я только раз видела ее в слезах – на похоронах Элис. Но, сказав это, она заплакала. – Только обещай, что я по-прежнему буду твоей тетей. Больше у меня никого нет.
– Тогда говори. – От виски я сделалась злой.
– Завтра. Завтра все тебе расскажу. Мне нужно поспать.
Впервые, взглянув на свою тетю, я увидела перед собой старуху. Она всегда была полна жизни, энергии. Странно было видеть ее такой подавленной, со ссутулившимися плечами и опущенной головой. Мне бросились в глаза пигментные пятна у нее на руках, глубокие морщины вокруг глаз, истончившиеся руки.
– Завтра. – Я допила остатки из стакана и оставила ее сидеть за столом одну.
* * *
– Думаю, нам надо проехаться, – сказала тетя Джун.
Когда я проснулась, она уже сидела за столом и ела подогретый в тостере английский маффин с
