мимо промелькнул магазин, начало возвращаться знакомое чувство покоя, но, подъехав к началу дороги к времянке, я ударил по тормозам и вывернул руль. Остановившись на повороте, я смотрел, не веря своим глазам. Камень Рути исчез. На его месте зияла дыра, а рядом возвышалась куча земли, чтобы засыпать ее и полностью стереть все следы. Только ощутив на щеках влагу, я понял, что плачу. Я принялся пинать землю, разбрасывая ее в стороны, куда угодно, только не в эту яму. Я пинался, кричал и плакал, пока не закашлялся и не упал на колени, тяжело дыша. Изо рта пошла кровь, но я все рыдал, хватал колкие твердые комки земли и отшвыривал их прочь от того места, где раньше был камень. Наконец я упал, обессиленный, с трудом дыша. Небо надо мной, казалось, колыхалось и волновалось, облака смыкались и исчезали. Глубокие судорожные вдохи причиняли боль, я с трудом набирал воздух в легкие и с трудом выталкивал его обратно. Не знаю, сколько я так пролежал. Скорее всего, недолго, но мне это показалось вечностью.
Кто-то остановился на дороге, подъехал поближе и спросил, все ли в порядке. Пришлось собрать остаток сил и махнуть рукой, чтобы ехали дальше, и отвернуться, чтобы не было видно дорожек слез на грязном лице и красных слюней в уголке рта. Когда звук мотора затих вдали, я медленно поднялся на четвереньки, потом встал на ноги и доковылял до пикапа. Я не повернул на дорогу к времянке, где прожил много лет, не вернулся в магазин или на склад. На этот раз меня не тянул назад гнев, зато тоска толкала вперед. Я поехал на север по Девятке, а доехав до границы, оставил машину на парковке и перешел на ту сторону пешком. Пикап принадлежал мистеру Эллису, и я не собирался его угонять. Я внес его имя в длинный список людей, которых должен молить о прощении. Когда я прошел мимо места, где Чарли испустил свой последний вздох, мне было пятьдесят шесть. Сев спиной к трассе, я смотрел на деревья, а машины проносились мимо. Некоторые сигналили, напоминая, что шоссе не место для прогулок. Когда я миновал Сент-Стивен, держа вверх большой палец и щуря глаза против солнца, кто-то наконец остановился. Я побежал вперед, к машине.
– Мне в Новую Шотландию, – выпалил я, не успев увидеть, что за рулем Бен.
– Садись. – Он потянулся назад, вытащил кожаную сумку, которую я дал ему днем, и бросил ее в меня.
– Теперь и сам можешь отдать.
Я ехал домой.
Бен едва ли произнес хоть слово, пока мы ехали через весь Нью-Брансуик и дальше по трассе через Долину. Я смотрел в окно, где зеленые леса Нью-Брансуика сменялись зелеными лесами Новой Шотландии. На границе провинций въезд в те места, которые когда-то были мне домом, охранял караул гигантских ветряков, их громадные лопасти, призрачные в сумеречном свете, кромсали небо. Когда мы наконец въехали во двор, уже поздним вечером, под ложечкой у меня сосало от голода и страха. В окне мерцал голубой экран телевизора. Я выбрался из машины и потянулся, а Бен подошел к двери и придержал ее для меня. Когда я снимал ботинки, из кухни показалась Мэй, вытирая руки кухонным полотенцем.
– Мам, ты не поверишь, тут Бен такое принес.
Повесив полотенце на спинку стула, она взяла меня за руку, слегка сжала и повела в гостиную. Ни криков, ни упреков – Мэй лишь слегка кивнула, встречая меня в доме моего детства.
– Здравствуй, мама.
Она подняла глаза, не вставая из кресла. Ее волосы побелели и поредели, так что просвечивала розовая кожа, лицо покрылось морщинами и стало похоже на сушеное яблоко. Но глаза не изменились – те же глаза, которые светились любовью, когда она выхаживала меня после болезни, утешала, когда плакал, шлепала, когда безобразничал, которые излучали гордость за меня, когда я спрятался в дупле клена, и которые говорили мне, что не моя вина в том, что пропала Рути и погиб Чарли, и которые сияли радостью, когда я женился на Коре.
– Мой Джо, вот ты и дома.
Глава четырнадцатая
Норма
Тире наводит на меня грусть. Его простота слишком много упускает. Оно не предполагает ни сокрушительных бед, ни вдохновляющих радостей. Все извивы и повороты человеческой судьбы разглаживаются и стираются. Тире на могильном камне совершенно недостаточно. То, что вокруг, более значимо. Имя, вырезанное курсивом или солидным шрифтом. Иногда на сером граните выгравировано лицо, возвращающее умершего к жизни. Тире же – эта черточка, изображающая весь жизненный путь, – не значит ровно ничего.
Хрустнув коленями, я наклонилась и провела по кромкам тире пальцем. Они были холодные и гладкие, и боль в пальце, который я порезала, извлекая зерна граната, утихла. Под ногтем осталось пятно от гранатового сока. Резчики еще не добавили год смерти, а на могиле уже пробивалась трава. Случайный прохожий мог подумать, что она еще не покинула этот мир. Я принесла на могилу ветряной колокольчик – маленькие оловянные цилиндрики, свисающие с букета серых роз. Вдавливая его в плотную землю у надгробия, я услышала ее голос – она говорила, что эти колокольчики не играют музыку, а издают раздражающий набор звуков. Вздохнув в ответ, я надавила на маленький инструмент сильнее. У меня под ногтем грязь смешалась с гранатовым соком. Я коснулась колокольчика пальцем, чтобы он зазвучал, поскольку ветра не было. Потом прошептала короткую молитву, надеясь, что его не украдут, поцеловала верх надгробия и пошла прочь мимо рядов гранитных камней, легко переступая через лежащих в шести футах подо мной мужчин и женщин. Обхватив себя руками, чтобы немного согреться, я пыталась разобраться в путанице чувств. Я надеялась, что мать не разозлится за то, что я пытаюсь найти женщину из снов. Даже теперь, после всего, что я узнала, мысль о том, что она посчитает меня неблагодарной дочерью, была невыносима.
* * *
Мать умерла во сне холодной ночью в конце сентября, тихо оставив меня и этот мир. Работница пансионата позвонила мне в 7:45 во вторник, когда я собиралась на работу. Я взяла отгулы до конца недели и позвонила тете Джун. С того дня, когда она рассказала мне о моем прошлом, мы не общались как родные, любящие друг друга люди. Эти месяцы, после того как я узнала правду, и до смерти матери, были, пожалуй, самыми одинокими в моей
