покупки в кабину и обошел магазин. Там в синем пикапе сидел парень с такими же белыми волосами, но на несколько лет старше, с незажженной сигаретой, свисающей из угла рта. Он крепко спал, откинувшись на подголовник. Когда я постучал в окно, он подпрыгнул почти до потолка кабины. Я тихо рассмеялся.
– Роджер сказал, что у тебя можно узнать насчет выпивки.
Он вытер слюну, скопившуюся в уголке рта, где так и висела сигарета, потом протянул руку за спинку сиденья, вытащил бутыль самопального виски и протянул мне. Я дал ему деньги, он посмотрел на них, кивнул, засунул в задний карман и снова откинулся на подголовник. Сделка совершилась в полном молчании. Я покачал головой и отошел.
В тот вечер я поужинал томатным супом и хлебом с маслом и выпил глоток виски, только чтобы заглушить боль, оставшуюся после аварии, и новую, от работы в поле. Готовил я на костре перед времянкой, где несколько десятилетий назад горел другой костер. Когда солнце опустилось за деревья, я снял с матраса серое колючее одеяло и, растянувшись у костра, лежал там, пока луна не проплыла по небу и не скрылась из вида. Проснулся я среди ночи – костер уже догорел, и надо мной висела дуга Млечного Пути.
Я снова приспособился собирать ягоды, но, когда мое тело уже решило, что я достаточно молод для этой работы, сезон закончился. Я нанимался собирать картошку на окрестных фермах и даже помогал Эллису сжигать траву на дальних полях. Пробыв в Мэне семь недель, я решил, что можно и остаться. У Эллиса не было никакой работы, но он сказал, что я могу жить во времянке, если из-за меня не будет никаких неприятностей. Не уверен, в какие неприятности я мог влезть, живя там в полном одиночестве, но тем не менее пообещал ему, что этого не будет. Я устроился на молочную ферму в пятнадцати минутах езды, где помогал доить коров и занимался ремонтом, который на фермах никогда не заканчивается. Мне приходилось выезжать еще до того, как птицы заводили свою утреннюю песнь. К трем я уже был дома, и оставалось время до заката, чтобы заниматься ремонтом. Владелец фермы разрешил мне брать обрезки досок и гвозди и даже продал мне мешок кровельной дранки за полцены – чтобы не ехать в Бангор возвращать ее. Я починил крышу и купил на дворовой распродаже два старых окна. К Рождеству обзавелся столом и двумя стульями, креслом-качалкой, чтобы сидеть у огня, и стальной ванной для воды. Летом в нее можно собирать дождевую воду, а зимой я по вечерам заполнял ее снегом, чтобы тот растаял. К утру у меня было достаточно воды, чтобы вымыться самому и вымыть посуду. В выходные я стирал одежду. Единственное, что мне не нравилось, – это ходить в сортир в феврале. Это была холодная прогулка по глубокому снегу, поэтому чаще я отливал, стоя в дверях, в сторону от крыльца. Все равно вокруг никого не было, кроме деревьев.
В бледном свете зимнего рассвета становятся лучше видны следы, оставленные годами. Кожа у локтей и коленей стала дряблой, а ноги – кривее, чем были, когда я смотрел на них в последний раз. В зеркальце, купленном для бритья, я видел морщинки вокруг глаз – говорят, что они от смеха, но не думаю, что достаточно смеялся в жизни, чтобы заработать их. Они ветвились и тянулись от уголков глаз почти до самых волос. Только волосы у меня оставались густыми и черными – единственное место, где возраст оставил меня в покое.
Так я провел первый год в Мэне, первый из многих. Мало-помалу времянка стала мне домом. Раз в неделю я покупал продукты и бутылку омерзительного виски. Я стал смешивать его с водой, чтобы не так сильно жгло глотку.
– Твою через колено, да ведь это Джо!
Стоящий за мной в очереди в придорожном магазине потрогал меня за плечо. Я обернулся и увидел сморщенное лицо человека, которого когда-то знал.
– Фрэнки? Старый пройдоха. Как это ты до сих пор жив?
Он рассмеялся, показав два оставшихся зуба и обдав меня гнилым запахом.
– Хрен его знает, Джо, но вот жив. Господь, видимо, держит меня в живых шутки ради. – Он шагнул вперед и неловко обхватил меня руками вокруг живота. – А ты-то, смотрю, совсем уже старый.
– Кто бы говорил – сам беззубый и, похоже, усох фута на полтора.
– Это все спина, столько лет на ягоде. Совсем скрючило.
Мы столько всего могли сказать друг другу, но не знали как. Это могли быть извинения, могли быть шутки. Могла быть злость. В этом молчании было слишком много неизвестных – кто знает, что могло случиться, нарушь мы его. Поэтому я повернулся обратно к прилавку и расплатился. Выходя, я услышал голос кассира.
– Извини, Фрэнки, но тут не хватит на сигареты. Или бутерброд, или курево. – Фрэнки стоял с жалким видом, держа на ладони кучку мелочи.
– Просто выйди из очереди, старый алкаш. – За ним в очереди стоял мужчина примерно моих лет с упаковкой молока и пакетом мясных джерки.
Фрэнки обернулся и посмотрел на него.
Мужчина подался вперед, как будто Фрэнки плохо его слышал.
– Выйди. Из. Очереди. Этот идиот, наверное, по-английски не понимает.
Я увидел, как худые пальцы Фрэнки сжались в кулак – ударить он вряд ли бы смог, зато его наверняка избили бы до крови.
– Я заплачу. – Я сунул кассиру деньги и вышел, не дожидаясь, пока Фрэнки устроит сцену.
– Постой, Джо, подожди минутку. Дай хотя бы поблагодарить тебя.
– Не стоит, Фрэнки.
– Позволь мне угостить тебя, Джо. Позволь хотя бы это.
– И как ты собираешься угощать меня, если не можешь даже за бутерброд заплатить?
– У меня счет в заведении. Только что расплатился. Вот поэтому и нет денег на бутерброд, зато в баре счет. Ну пойдем, Джо, тряхнем стариной.
– Мы никогда с тобой не пили, Фрэнки. А последний раз, когда я видел тебя пьяным, погиб мой брат.
Фрэнки присвистнул уголком рта – свиста толком не вышло, только слюна и воздух.
– Это жестоко, Джо. Ты же знаешь, как я сожалею. Ты знаешь.
– Ладно, Фрэнки. Пойдем выпьем.
Я ни разу не заходил в этот бар. Мне больше нравились тишина времянки, тепло, исходившее от печи, книги из местной гостиницы, которые я брал в магазине – их приносили туда, полагая, что таким образом помогают рабочим-мигрантам учить английский.
Бар оказался грязным, как и следовало ожидать от бара на задворках старого сельского магазина, находящегося черт знает где: низкие
