к тому же ты вылитая наша мама. Вылитая. Ну а раз все так совпадает, думаю, ты и есть Рути.
Меня начало трясти, и я заплакала. Тетя Джун подтащила стул и принесла чашку чая с перечной мятой.
– Я тоже так думаю, – прошептала я.
– Ладно, не стану тебя расспрашивать – это междугородный звонок, слишком дорого. Но хочу задать тебе вопрос.
– Ладно.
– Ты когда-нибудь бывала на демонстрации за права индейцев в Бостоне?
У меня в памяти вспыхнул тот день, тетя Джун и мужчина, кричавший мне: «Рути!»
– Да, в Бостоне в конце семидесятых. Там был мужчина, и он звал меня, звал настоящим именем.
– Тогда ты точно Рути, и, видимо, кое-кому из нас придется извиниться перед Беном. Когда он рассказал, что видел тебя, мы ему не поверили.
– Он мой…
– Бен самый старший. Ты самая младшая. Чарли погиб, но это ты уже знаешь. Джо еще с нами, но ненадолго. У него рак легких и метастазы в костях. А я Мэй. И мама. Она старая и нуждается в помощи, но с головой у нее все отлично.
– Моя мать еще жива?
– Да, а папа ушел пару лет назад. Он был бы счастлив, что ты нашла нас, даже не сомневайся.
Я не могла говорить, и тетя Джун забрала у меня трубку.
– Простите, но Норма – Рути – расчувствовалась. Можно я запишу ваш номер и она перезвонит вам, когда немного придет в себя? – Она взяла блокнот и записала номер. – Да, я ей передам. Спасибо вам, Мэй. – Тетя Джун положила трубку. – Она сказала, что ей не терпится увидеть тебя и как следует обнять.
Я еще больше расплакалась. В тот момент все казалось нереальным. Но несмотря на это, пока я сидела, держа за руку тетю Джун, и пила чай с перечной мятой, все внезапно обрело смысл. Это был какой-то странный пазл, а кусочек, который искали пять десятилетий, внезапно нашелся. Оставалось только положить его на место. Мне предстояло поехать в Новую Шотландию. Предстояло познакомиться с мамой, братьями и сестрой.
Глава пятнадцатая
Рути
Комната была слишком маленькой для такого скопления людей. Слегка пахло плесенью, как пахнет в старых домах, домах, впитавших в свои стены счастье и горе. Домах, где трещины в штукатурке помнят смех, а полы много раз омыты слезами. В этом доме жила семья, и запахи рассказывали ее историю, которая могла бы быть и моей. Эта спальня баюкала моих спящих братьев и защищала их от кошмаров. Я заглянула внутрь и увидела лежащего на кровати тщедушного человека с дряблой желтушной кожей. Пока я смотрела на него, такого съежившегося и больного, его помутневшие от лекарств и истощения глаза попытались сфокусироваться на мне. И по его щекам потекли слезы.
– Привет, Джо.
Я выдохнула эти слова с ожиданием, к которому примешивался ужас. Да, я уже теряла близких, но никогда не стояла совсем рядом со смертью. И никогда не была рядом с братом, однако сейчас я ждала вместе с другими у двери в маленькую комнату. Мэй взяла меня за руку и ввела внутрь, а Бен промокнул пот с лица Джо бумажным платком. Джо всхлипнул и отвернулся.
– Оставь меня, Бен, – тихим хриплым голосом проговорил он. – Оставь меня в покое.
Джо поднял руку и взял платок, а я присела на край постели. Он поморщился, и я встала, испугавшись, что причинила ему боль.
– Не волнуйся, Рути. Мне теперь от всего больно. Никто в этом не виноват, просто что есть, то есть. Садись, пожалуйста. – Он снова поднял руку и указал на то место, откуда я только что встала, приглашая сесть.
Я осторожно села, не зная, что сказать. Было странно слышать, как кто-то другой называет меня Рути. Всю дорогу из Бостона в Новую Шотландию я снова и снова повторяла это имя – шепотом, громким голосом, пару раз выкрикивала, даже назвалась Рути в придорожном кафе в Нью-Брансуике. Оно звучало уже почти знакомо, как будто стало наконец моим.
– Рути? Все нормально? – Мэй присела на кровать напротив рядом с Беном.
– Да, извините. Просто меня никогда раньше не называли Рути.
– Тебя называли Рути много раз, просто ты не помнишь. Но не бойся, зато мы помним.
– Да. Прости. Ты, конечно, права. Просто я…
– Потрясена, – вставила Мэй, не дождавшись продолжения.
– Да, потрясена и счастлива, что я здесь. Очень-очень счастлива.
– Погоди, сейчас еще мама проснется. Надеюсь, она не умрет от радости.
Мэй и Бен рассмеялись, и Джо попытался присоединиться к ним. Я тоже засмеялась в надежде, что мой смех просочится в трещины этого дома, которого меня лишили. Я не знала, на своем ли месте здесь, в этом доме, с этими людьми. Но, с другой стороны, и про дом, в котором выросла, ничего такого сказать не могла. Конечно, узнать это невозможно и думать – пустая трата времени. Но я все равно думала. Пыталась представить, что могло бы быть, если бы я не сидела на том камне, если бы не была такой тихой и доверчивой. В то же время мне было стыдно думать об этом, стыдно предавать память родителей, стыдно за то, что я не рассказала своей вновь обретенной семье о тете Джун и Элис, о том, как меня любили, пусть и иначе.
– Мэй, ты не достанешь ботинки Рути? – Джо указал на шкаф.
Мэй залезла в шкаф и вытащила пару детских ботиночек. Из одного торчала кукла, сделанная из носков. Глаз-пуговичка висел на одной нитке. Мэй сдула пыль и вручила их мне.
– Это твои, – сказал Бен. – Мама не позволяла их выбросить.
Я провела пальцем по старой, потрескавшейся коже. Было сложно поверить, что когда-то я носила такие малюсенькие ботинки. Мэй наклонилась ко мне и вытащила куклу, разгладила ее сделанные из пряжи волосы, старые и потрепанные.
– Они так и стояли на полке с тех пор, как ты пропала. Один только раз я достал их, чтобы показать Лее. – Джо начал задыхаться и закрыл глаза, чтобы отдохнуть.
– Лее?
– Лея – дочь Джо. Хорошая девочка. Лучше нас всех, думаю, – объяснила Мэй.
– Конечно, – прошептал Джо, не открывая глаз. – Ты с ней еще познакомишься. Она теперь все время приезжает.
Я не знала, что мне делать с ботиночками и куклой. Поставив ботиночки рядом с собой на кровать, по причинам, ведомым только высшим силам, я поднесла куклу к носу и втянула в себя воздух. За пять десятилетий на полке вдали от полей
