class="p1">– Но… – Годхард замялся. – Он должен умереть. Так сказал Хальвард.
– Он умрет.
– Тебя могут схватить, Безымянный.
– Всегда можно отговориться, что мстил убийце.
– Даже под пытками?
– Вряд ли дело дойдет до палача. Но… – Безымянный вдруг задумался. Сказал, помолчав: – Заставь христианина надеть нательный крестик, который дал тебе Хальвард.
– Разве он ходит без креста?
– Вот это ты и проверишь. – Безымянный встал. – И продолжай торговые дела. Что бы ни случилось. Как только продашь товар, сразу же уйдешь. Но не в Полоцк. В Смоленск. Проводи меня и запри дверь. Мы больше не увидимся.
– А как же я узнаю…
– Ты услышишь.
Таинственный посетитель молча вышел.
С утра, неспешно и обстоятельно занимаясь делами, прицениваясь и торгуясь, Годхард думал не столько о предстоящей встрече с христианином, сколько о Хальварде, и думал с теплой благодарностью. Побратим сделал все, чтобы обезопасить его, Годхарда, чтобы вывести из-под удара, преследования, даже простых подозрений. Его нынешняя задача, по сути, сводилась теперь к передаче повеления, подкрепленного нательным крестиком. Кстати, почему Безымянный просил заставить христианина обязательно надеть именно этот, предъявленный ему крестик? Не для того же, чтобы проверить, носит ли он вообще крест или опасается, пряча его дома и надевая лишь на молитву, дабы не раздражать без нужды язычников?
Годхард легко отыскал лавку с византийским товаром, но вошел в нее только тогда, когда убедился, что ни покупателей в лавке, ни праздношатающихся подле нее нет. В ней и впрямь никого не было, кроме хозяина, с почтением отвесившего ему поклон. Годхард ответил легким кивком, как и подобало купцу более высокого полета, и начал молча рассматривать разного рода цареградские диковинки. При этом он искоса, мельком поглядывал на хозяина, потому что такого коренастого, плотно сбитого и явно обладающего недюжинной силой христианина встретить не ожидал. Он привык считать этих странных людей тихими, смиренными и безропотными, поскольку именно такое представление вытекало из поверхностно понятой им их единобожной жертвенной веры. Хозяин никак не подходил под его понятия о христианах, и Годхард размышлял, уж не ошибся ли он, войдя не в ту лавку.
– Что будет угодно почтенному гостю? – вежливо спросил хозяин, подойдя.
– Ты хозяин?
– Да.
Надо было решаться.
– Пояс.
Улыбка исчезла с лица хозяина. Взгляд, доселе такой располагающий, стал настороженным.
– Какой пояс?
– Тот, который ты приготовил для Рогдира, брата конунга рогов.
– Я не…
– Показывай.
Плечи хозяина странно опустились, в настороженном взгляде мелькнул отблеск затаенного страха. Он молча побрел к маленькой двери в глубине лавки, а Годхард шел следом, на всякий случай положив руку на кинжал. Они прошли в тесную каморку с единственным оконцем, сквозь которое проникал свет с глухого двора. Хозяин открыл небольшой ларец и отступил к стене.
На дне ларца лежал богато изукрашенный пояс византийской работы. В полумраке поблескивали драгоценные камни.
– Через день ты должен отнести его Рогдиру?
– Он так повелел.
Годхард нащупал за пазухой крестик, достал его и раскрыл ладонь.
– Узнаешь?
– Да. – Хозяин судорожно сглотнул. – Нельзя отрекаться от своего креста. Так учит Христос.
– Что ты должен сделать?
– Что ты повелишь. Я поклялся этим крестом.
– Ты заколешь Рогдира, когда он будет любоваться этим поясом, – сказал, помолчав, Годхард. – Одним ударом.
– Одним ударом, – шепотом повторил хозяин.
– Тебе приходилось убивать? – Годхарду вдруг стало нестерпимо жаль этого обреченного на смерть человека.
– Я не родился христианином. Я стал им во спасение от очень многих грехов.
– Тебе придется согрешить еще раз. – Годхард говорил намеренно резко, убоявшись шевельнувшейся в нем жалости. – Тогда ты навсегда освободишься от своей клятвы.
– Моя вера запрещает убийство.
– Кроме веры у тебя есть семья… – Годхард заставил себя натянуто улыбнуться. – А на византийских рынках ценятся не только девочки, но и мальчики.
– Господи, – прошептал христианин, широко осенив себя крестом. – Я – великий грешник, Господи, Ты справедливо караешь меня. Но не обращай гнева своего против безвинных детей…
– Гнев своего бога ты искупишь сам, когда исполнишь волю того, кто взял с тебя клятву. Я не поручусь за твою жизнь – уходи, если сумеешь уйти, – но я готов поручиться, что дети твои не будут проданы на невольничьих рынках.
– Но как? Как?.. – В шепоте хозяина слышался крик. – Лучше нам всем умереть без греха, чем…
– Ты спрячешь их на моем учане, – сказал Годхард, с досадой почувствовав новый прилив жалости. – Сегодня в полночь я буду ждать твоих детей.
Христианин молчал. Слезы текли по его посеревшему лицу, скатываясь в округлую бороду, которую носили поляне. Он не находил в себе сил, может быть, потому, что не верил ни единому слову этого неизвестного посланника Хальварда. Годхард понял, что он колеблется, что нужен еще один толчок, еще одно заверение, что дети будут спасены.
– Учан отвалит, как только дети войдут на него. Отвалит на твоих глазах.
– И жена? – тихо спросил христианин. – Дети пропадут без нее.
– И жена тоже, но больше никого. Смерть Рогдира – цена их спасения.
– Она – из земли радимичей.
– Высажу их там. Обещаю. Надень этот крест.
– Мне освятили другой.
– Надень свой крестильный. Только тогда я поверю, что ты исполнишь клятву, и спасу твоих детей.
– Видно, такова воля Твоя, Господи!..
Христианин расстегнулся, снял с груди нательный крестик, поцеловал его и надел тот, который протянул ему Годхард.
В полночь он привел женщину и четверых детей: двоих мальчиков и двух девочек. Годхард ждал его и, когда они встретились, приложил палец к губам. Христианин понял его, молча простился с семьей, перекрестил их и еле слышно шепнул:
– Я верую, верю и исполню.
Годхард кивнул, поднялся на борт учана, и судно тихо отвалило от пристани. Христианин стоял на берегу, пока не растаял во тьме тяжелый торговый учан, нагруженный так и не проданным полоцким льном.
2
Рогдир был молод, жаден до молодецких утех, бесшабашен и безогляден в поступках, с детства привыкнув к полной безнаказанности. Его осторожный и расчетливый брат, конунг рогов Рогхард, души в нем не чаял именно потому, что был полной его противоположностью. Они как бы уравновешивали друг друга, и стоило одному по какой-либо причине слететь с чаши весов, как второй неминуемо оказался бы в неуютном состоянии утраты половины самого себя. Может быть, всезнающий Хальвард принимал во внимание и эту особенность братских отношений, рискнув ради устранения Рогдира самым важным из всех своих лазутчиков, которого доселе берег пуще глаза. Этот человек, даже в разговорах с конунгом упорно называвшийся Безымянным, давно считался погибшим в битве, давно оплаканным и забытым, жил в Киеве под чужим именем и столь
