разговор Вадим.
– Куда? Зачем? – встрепенулась Пашенька.
– Время опять тревожное подходит, дорогая. Красные уж близко, а колчаковцы нас покинули, подались на восток. Я не хочу, чтоб меня подстрелили, как куропатку. Поеду найду свою часть или что другое придумаю, там видно будет. Но здесь мне нельзя оставаться.
– А я как? – сделав испуганное личико, взволнованно произнесла Павла.
– А что ты? У тебя муж, дом. Красные с женщинами не воюют, а муж твой человек пожилой, да и ему, видать, любая власть хороша, так что вы быстро к новым порядкам приспособитесь. И будете жить, как жили, только, конечно, дом и всё ваше богатство реквизируют. Вас поселят в какой-нибудь лачуге и заставят работать, – произнёс офицер, с трудом скрывая злорадство.
– Но я так не хочу, – поджав губки, скуксилась женщина.
– А тебя, дорогая, никто и спрашивать не будет, – Бекетов потянулся всем телом и закинул руки за голову.
– А чё же делать-то? Вадик, скажи, посоветуй.
– А что советовать? Пока не поздно, все, кто с золотишком, не ждут, а едут за границу. Например, в Китай отсюда многие подались. Граница открыта, а главное, момент удобный, в Сибири ещё пока на всем протяжении дороги белые. Имей золотишка самую малость, и ты уже пан. Вот и подумай, как жить-то.
– Я, пожалуй, поговорю с Борисом!
– Ну что ж, поговори, – поставил точку в беседе Бекетов.
Этой же ночью Павла обратилась к мужу:
– Боря, послушай меня, – начала она, прижимаясь к нему всем телом. – Красные близко, опять война.
– Ну, война так война. Не впервой, нам не привыкать. Спи давай, нечего булгачить[153], – проворчал муж, отодвинувшись от жены.
– Уезжать отсюда, Боря, нам надо!
– Куда это ещё уезжать? Я дома, и всё тут, – отозвался он сонным голосом.
– Вадим Николаевич говорит, уезжать надо!
Тарасов вскочил как ужаленный и, передразнивая Павлу, фальцетом прокричал:
– Вадим Николаевич! Вадим Николаевич! Твой! Да пусть он хоть сию минуту ко всем чертям убирается! Сколько тут я его терплю! Дармоед! Да по мне хоть зелёные приходите! Мне всё едино! Защитнички Российского государства! Распутники! Пьяницы! Сволочи! И ты тоже хороша, потаскушка! Офицерская шлюха! Езжай с ним одна! Вон отсюда!
– Ненавижу тебя, старый козёл! – Павла взъярилась, как бешеная кошка, резво вскочила с кровати, схватила подушку, плед, швырнула всё это на диван и уже оттуда продолжила: – За деньги меня купил! Ты, тварь ползучая, мою молодость сгубил!
– Я твою молодость сгубил? Ха-ха! Продажная ты девка из Капишкиных[154] домов! Кто ты была?!
– А! А! Раз я продажная, давай мне мои деньги, и я сейчас же уеду!
– Как не так! Накося-выкуси! Поезжай так! Ко мне же потом явишься, как он тебя объегорит. Это же прохвост! Ему что, бродяге, привычно шататься да сманивать таких дур, как ты!
Долго ещё переругивались супруги, выливая друг на друга накопившуюся желчь. Никогда ещё Борис Михайлович не был таким злым и невоздержанным. «Пусть! – думал он. – Хоть что-то бы изменилось, жить в одном доме нет сил. Пускай приходят красные, но главное, чтобы этот ненавистный офицеришко убрался прочь с моих глаз».
Только к утру Павла, накрывшись пледом, смогла уснуть на диване. Борис же после ссоры ни на минуту не сомкнул глаз. Уже поднялось солнце и осветило спящую женщину. Борис залюбовался женой. Прекрасные тёмно-русые волосы рассыпались по белой подушке. Тёмные брови то хмурились, то подрагивали во сне, алые красивые губки чуть приоткрыты. «А хороша она, шельма! – подумал Борис, глядя на спящую жену. – Хороша! И как ещё молода». Обида его уж прошла, и он каялся в душе за свои так неосторожно вылетевшие во время ссоры слова.
Павла встала очень поздно. Вспоминая ночной разговор, Борис думал: «Ну, будет теперь дуться целую неделю». Но вышло совсем не так. Жена как ни в чём не бывало была весела и приветлива, как будто и не было словесной баталии между супругами. Днём жена сходила на рынок, купила свежих грибов, ягод и овощей. Сама приготовила обед, стараясь угодить мужу. «Не так уж она и плоха, – размышлял Борис, любуясь снующей по горнице женой». За обедом она шутила и смеялась больше всех. Ни о какой поездке и о том, что красные вот-вот войдут в Ирбит, и разговору не было.
Вечером Борису Михайловичу стало плохо, он мучился животом и страшной изжогой, всю ночь не сомкнул глаз. Наутро пришлось позвать доктора. Он спросил, что ел накануне больной. Сказали, что грибы. Доктор признал отравление грибами, выписал рецепт и ушёл, но, несмотря на принятые лекарства, больному становилось всё хуже, и его пришлось положить в больницу, но врачи, как ни старались, ничем не смогли помочь. К утру Борис Михайлович, не приходя в сознание, умер. Похоронили его быстро. Молодая вдова в чёрной вуали шла за гробом, поддерживал её под руку молодой красивый офицер, их квартирант. Лицо её было бледно, но по-прежнему прекрасно. Дальше шли друзья и малочисленные родственники покойного.
Прошло пять дней. Вадим торопил с отъездом:
– Милая, скажи, что ты берёшь с собой в поездку?
– Вот, – Павла открыла сундук и показала золото и кое-какие украшения.
– И это всё? И ты собираешься с этим ехать за границу?
– Есть ещё деньги, – виновато, как бы оправдываясь, ответила женщина, показывая пачку купюр.
– Царские? – уточнил офицер.
– Керенки[155]. У меня никаких боле нет.
– Пойми ты, этого мало! Нам даже до границы не добраться. Нет, не верю я тебе, не может этого быть, чтоб у такого скряги, как твой покойный муж, в таком доме, и не было золота, – сердито произнёс Вадим, но тут же, спохватившись, изменил тон, – ну, понимаешь, деньги теперь как бумажки. Золотом платить нужно. Знаешь, что тогда сделаем, дорогая, завтра еду я один, а как поутихнет немного, приедешь ко мне или я за тобой. Напишу, в общем.
– Не останусь я тут одна ни за что! – Павла с плачем бросилась на грудь Вадиму и, захлёбываясь слезами, жарко зашептала: – Люблю я тебя! Куда ты, туда и я, змеёй поползу за тобой. Ради нашей любви я мужа убрала с дороги, отравила, а теперь ещё поняла, что беременна от тебя, так что ехать, так ехать вместе, а не ехать – здесь останемся.
Вадим поморщился, словно от зубной боли, но ничего не сказал. Его ужасно злило это несвоевременное признание. «Как же она мне надоела, – подумал он, – но что делать, придётся пока терпеть, а там, в дороге, может, представится случай». И он сделал вид, что очень признателен и рад, что скоро будет отцом
