но таких, я думаю, мало. Поперёк горла нам этот зверюга Колчак, хуже ерманца. Обозлил он народ крепко, зверства учинял, баб и тех шомполами драли, – возница поморщился, словно вспомнил что-то неприятное, – война войной, а за народ-то ты держись. Народ, брат, сердить никак нельзя. Тут вот недалече хуторок славной такой был, постройка хорошая. Сейчас никто не живёт – пепелище. А почему, думаешь? – мужик исподлобья взглянул на офицера, помолчал, не дождавшись ответа, продолжил: – Вот, мил-человек, как дело-то было. В ерманску хозяина-то убили на фронте, сын в красны подался. Мать с семнадцатилетней дочкой остались вдвоём. Уж такая-то раскрасавица дочь у ей была. И на ту беду чёрт занес в их хуторок колчаковцев. То ли хто им дунул, што хозяйкин сын у красных, то ли уж как? Офицерья в их дом ввалилось человек пятнадцать, скотину прирезали, лошадей забрали. Мать дочку-то в овине прятала, да нашли её. Жрали винище, кобели, да над девчонкой изгалялись. До смерти замучили. К утру перепились и удрыхнулись. Хозяйка вытащила труп дочери, закрыла двери и окна и подпалила со всех сторон, дом и постройка, всё как есть, вспыхнуло. Соседям, уходя, сказала: пойду, говорит, красных искать, чем только могу, мстить белой сволочи буду, до последнего вздоха. Вот ты и подумай сам, до чего простого мирного человека довести можно…
В Тюмени на железной дороге творилось что-то неописуемое. На станции страшная сутолока. По перрону курсируют белогвардейские патрули. Вадим облачился в офицерскую форму, предъявил документы. В комендатуре объяснил, что был оставлен в Ирбите по особому заданию. Сейчас с женой едет в часть, которая расквартирована в Омске.
– Вадик, а как потом-то? – забеспокоилась Павла. – Тебя же в армию заберут, а я как?
– Погоди! – особо не стараясь скрыть недовольство, одернул её Вадим. – Не беспокойся напрасно. Всё хорошо будет. В Омске нам придётся задержаться дня на три. Нужно все эти брошки, цепочки в валюту превратить.
Омск, главная ставка белогвардейцев, был наводнён колчаковцами.
Вадиму, благодаря офицерским погонам, удалось снять номер в гостинице:
– Ты, дорогая, устала в дороге. Теперь отдыхай, а я пройдусь по знакомым, узнаю, как обстоят дела. Постарайся уснуть, а то вдруг ночью придётся ехать.
Павла и самом деле была измучена дорогой, чувствовала себя неважно и теперь, еле добравшись до кровати, не раздеваясь, легла. И сразу же заснула, словно провалилась в тёмную пустоту. После мучительной тряски в телеге, после душного переполненного вагона, где не было места ни встать, ни сесть, она отдыхала, вытянувшись во весь рост на кровати, на чистой простыне. Наконец-то желанный покой. Проспала она очень долго. Проснулась бодрой и посвежевшей. В дверь постучала горничная.
– Войдите! – ответила Павла.
Зашла молоденькая девушка:
– Доброе утро! Не нужно ли госпоже чаю?
– Как?! Уже утро?
– Да-с, утро! Ваш спутник вечером не велел вас беспокоить!
Павла вскочила, ничего не понимая, вид у неё был самый растерянный. «Где же Вадим? Почему он не пришёл ночевать?» – думала она и спросила у горничной:
– А он вам ничего не говорил?
– Нет-с! Он ушёл вечером, часов в семь, и не велел вас беспокоить!
Страшное подозрение, как вспышка молнии, пронзило мозг. Павла бросилась к саквояжам, открыла один, потом второй – ни золота, ни драгоценностей не было. В сердце закралась тревога, но Павла, надеясь на чудо, ждала возвращения Вадима. Прошёл вечер, ночь, день. Вадим не пришёл.
На третий день, чтобы как-то убить время и раздобыть хоть немного денег, Павла пошла на рынок продать кое-что из своих вещей. Золотые серёжки в ушах и обручальное кольцо на пальце – вот теперь всё её богатство и достояние. К счастью, ей посчастливилось продать и то, и другое. Что ж делать? Не вечно же сидеть в этой гостинице третьего класса. Надо возвращаться обратно в Ирбит.
Вырученных денег только хватило на билет до Тюмени. До Ирбита пришлось добираться пешком. Все дороги были запружены беженцами. На Павлу никто не обращал внимания. Она, чтобы не умереть с голоду, нанималась убирать в огородах, бралась за любой посильный ей труд. Хозяева редко были довольны её работой, но, как бы что ни было, кормили, давали в дорогу хлеб.
В сентябре погода стала портиться. Нудный бусенец неустанно напоминал об осени. В один из таких промозглых дождливых дней Павла пришла в Ирбит.
Вот и родной дом с мезонином. Но что-то было в нём новое, другое, неуловимое, как будто он вдруг постарел, похудел, осунулся, как человек после тяжкой болезни или большого горя. Ворота были распахнуты, цветы в саду оборваны и вытоптаны. Двор завален неприбранными дровами и мусором. На верёвках висит бельё: холщовые станушки[158], до белизны выгоревшие гимнастёрки и разнообразное детское тряпье. У крыльца на вбитых кольях сушатся стоптанные военные сапоги.
Из сеней выскочил босоногий грязный мальчишка, придерживая штанишки на одной лямке, за ним вылетела худая баба в разорванной на плече кофте с солдатским ремнём в руке и, как полоумная, заорала визгливо и оглушительно, чуть не сбив Павлу с ног: «Я тебя, стервец, проучу!» Но мальчишка уже был далеко.
Увидев незнакомку, смело идущую в дом, баба встала на пути и воинственно, зло сверкнув глазами, спросила:
– Ты кто? Чё тебе здесь надо? У нас тут некуда, и так тесно!
Павла остановилась, поправила котомку и как можно дружелюбнее спросила:
– Дарья Матвеевна здесь живёт?
Баба подумала, лицо её малость просветлело:
– А, тётя Даша! Да, живёт! Вон то окошко во флигеле, белая занавесочка где, только её, должно, теперь дома нет. Она в больницу поломойкой устроилась. А ты кто ей? Сродственница?
– Знакомая, – кратко ответила Павла.
– Извините, пожалуйста, я как увидала, что с котомкой, думала, опять коммунхоз[159] к нам новую жиличку вселяет, – лицо женщины значительно подобрело, злость прошла. – Позавчера какую-то поселили на кухню. Не успела порог переступить, уж ночью милаш к ей идёт и давай во все окна дубасить. Ладно у нас тут одна есть, Катей-партизанкой зовут, в милиции работает. Живо всех усмиряет, – рассказчица внезапно умолкла и, указав грязным пальцем куда-то за спину Павлы, произнесла: – А вот и тётя Даша идёт! Видно, сёдни не на дежурстве!
Павла взволнованно оглянулась и, подбежав к Дарье, крепко её обняла:
– Даша, только не подавай вида, что я хозяйка, – прошептала она в ухо.
– Ой, боже мой! Откуда вы, в таком-то виде? Пойдёмте ко мне в комнату. Тут я живу, во флигеле, – удивилась Дарья, увидев измождённую, на себя не похожую Павлу с котомкой за плечами.
Комнатка у тёти Даши была очень маленькой, на одно
