окно. На подоконнике в потемневших от времени горшочках цвели красная и розовая герани.
Дарья была добрая, хлопотливая старушка лет под семьдесят. С самого раннего детства жила в прислугах. Сначала в няньках у крестьян, а потом и домработницей у господ в городе. Замуж она никогда не выходила. Девизом всей её жизни была честность и порядочность.
Репутация у Дарьи Матвеевны была безупречной. Пиком её карьеры была работа горничной у известных далеко за пределами Ирбита господ Казанцевых. Потом уж пошли хозяева похуже, победнее, не столь достославны и знамениты, а под конец были Тарасовы. А теперь вот и их разогнали. Даша даже всплакнула. «Как же без господ-то?» – думала она. Но так ничего и не могла придумать и, не нарушая жизненных принципов, честно и бережно хранила добро своих последних хозяев. Но голод, разруха, война, как-то надо жить? И бывшая господская прислуга пошла работать в больницу и сразу там стала на хорошем счету.
Даша посадила свою бывшую хозяйку на единственный стул у самого столика, плотно закрыла двери, поставила в крошечных сенках самоварчик и спросила:
– Ну а Вадим-то Николаевич где остался?
Павла не хотела говорить правду и уклончиво ответила:
– У белых он, в часть ему велено вернуться, ну а вещи и всё, что у нас было, красные отняли по дороге.
– Не надо было уж вам, Павла Павловна, никуда ехать. Война вить везде теперь одинакова. У нас в Ирбите теперь вот красны свои порядки устанавливают. Может, ненадолго…
Самоварчик скоро вскипел. Даша – старушка запасливая, у ней и сахарок к чаю нашёлся, и крендельки столетней давности. Сели пить чай. Разговаривали о том, о другом. Дарья рассказала, как арестовали соседей, увезли и до сих пор о них ничего неизвестно:
– Говорят, многих богатых расстреляли. Вам, Павла Павловна, тоже здесь оставаться нельзя. Всё равно кто-нибудь да узнает. Я ужо на работе с одной надёжной женщиной поговорю, не пустит ли она вас, скажу, что племянница, – при этих словах лицо Дарьи Матвеевны озарила счастливая улыбка. Старая служанка была искренне рада помочь своей попавшей в беду хозяйке. – А думаете, почему я здесь живу, а не в другой комнате? А вот почему! – и она указала на пол. – Вы, поди, и не знали, Павла Павловна, здесь, под полом, глубокий сухой подвал, а западни никакой нету. Половицы выворотить, и там всё ваше в сундуках хранится в целости-сохранности. Как вы уехали, я всё сюда перетащила. Тут надёжнее. Пока я тут живу, в голову никому не придёт пол разбирать да искать. Меня ведь сколь раз вызывали, допрашивали, а я одно своё твержу, что ничего не знаю. Уехали, говорю, хозяева и всё с собой увезли.
Пришли, мебель описали, старый самовар, медный-то, помнишь, ведёрный, который в кладовке стоял? Сундук большой, семерик[160], а в нём старое пальто Бориса Михайловича, шапка, бурки, сапоги, всё поношенное. Неуж, говорят, всё тут? И больше нигде ничего не спрятано? Ну, я и выкручивалась как могла. Говорила, что жила здесь недолго и не знаю, как и что раньше было. Да и где мне всё знать и видеть, я ведь только прислуга.
– Ой, совсем заболталась я, – посмотрев на часы, воскликнула Дарья Матвеевна, – мне в больницу на дежурство бежать надо.
Павла осталась лежать на чистенькой постели. В голову шли тревожные мысли: «Что теперь делать? Куда податься? Не только в доме, но и в Ирбите оставаться опасно. Чтобы уехать, нужны деньги. Интересно, как там мой тайник в саду? Пойду проверю. Другого случая может и не быть».
Павла выглянула в окно, двор был пуст. Мигом надела обувь, на голову накинула рваный платок, взяла ведро и лопату, вышла в сад. Никого нет – хоть шаром покати. Озираясь по сторонам, начала копать. «Вот он, голубчик, тут как тут», – обрадовалась Павла, когда увидела грязный бок глиняного горшка. Только лишь успела вынуть его из земли, как из окна бывшей её спальни выставилась голова девочки лет восьми: «Тётя, ты чё тут копаешь?» Павла обомлела, но тут же сообразила и ответила как ни в чём не бывало: «Земли мне надо, дочка, у тёти Даши герань пересадить. Вот и копаю!» Следом за девчонкой высунулась голова той самой женщины, которую Павла встретила во дворе, и она стала, как знаток, распространяться насчёт цветов. И ни конца ни края не было её тираде и советам. Что де пересаживать цветы лучше весной, чем осенью, да и вообще уже время прошло. Вдвоём, лежа своими туловищами на подоконнике, они с любопытством разглядывали Павлу, забрасывая её многочисленными вопросами: кто она? Как зовут? Откуда? Надолго ли в гости?
Наконец допрос закончился, и эти две назойливые особы удалились из окна. Павла поставила горшок в ведро, засыпала сверху землей, подхватила лопату и направилась к дому. «Слава богу, уже кое-что есть, но этого мало, – лихорадочно размышляла она. – Пойду на рынок, продам что-нибудь из вещей».
Повязав поплотнее платок, Павла направилась к рынку, взяв с собой для продажи пуховую шаль. Но все её планы спутал пьяный мужик: «А, шлюха белогвардейская явилась!» Павла, втянув голову в плечи, быстрым шагом пошла от пьяницы в другую сторону. «Чё убегаешь, не признаёшься?! Думаешь, не узнал я тебя, купчиха Тарасова! Где твои беляки офицеры? Удрапали, и нет их! Хошь, стерва, в ЧК[161] отведу! Люди! Белячка тут!» Павла шмыгнула в толпу и, прячась за телегами и возами, поскорее убралась с рынка, так и не продав шали. «Невелик городишко Ирбит, в нём не спрятаться, не скрыться. Кто-нибудь да увидит знакомый. Народ обозлённый. А белые когда ещё придут? А если совсем не придут? Тогда как? – размышляла Павла, проулками пробираясь к дому. – Надо как-то жить и приспосабливаться к новой власти».
В подкладку старой крестьянской сермяги Павла зашила последние свои сокровища и потихоньку, когда ещё город спал, ушла к родственникам в Устинов хутор. У них же в начале марта 1920 года она родила сына, которого назвала Михаилом.
Мирон
«Опомнись, сынок! Опомнись! Чё ты делаешь?! Не надо! Добра не будет, помяни меня! Ведьма она! Околдовала тебя! Не бросай меня на старости лет! Куда ты?!» – голосила, стоя на пороге своего дома, Агафья Самойлиха. Сын её Мирон, единственная надежда и опора, полюбил вдовушку Павлу, ведьму с Куликовских хуторов. «Такой парень – картинка! Неужто повывелись девки в нашей деревне? Да их эвон пруд пруди! После войны-то любую бери: и богатую, и бедную, и со средним достатком. Дак нет же! Надо
