Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Вы, сякие-такие, ворвались сюда без спросу! Кто позволил вам ломиться в монастырь, нарушать тишину святого места? Я вас, трах-тарарах, перепорю всех до единого! Чего вам нужно? Говори один кто-нибудь, да потолковей да покороче… Вот ты, старик, говори, в чем ваша просьба?..

Еропкин указал на старенького-старенького старичка с слезящимися от ветхости глазами и с бородой грязно-желтою, словно закоптелою или залежавшеюся в могиле. Старик мял шапку фасона времен Ивана Васильевича Грозного, шапку, чудом уцелевшую от опричнины.

— Говори, старик!

— Государь-батюшка, смилуйся, пожалуй! — зашамкал старик языком челобитных времен царя Алексея Михайловича. — Мы, холопи ваши, московские банщики, челобитную приносим тебе, вашему сиятельству, на твоих слуг государевых, на полицейских воровских людей…

— Что ты вздор городишь, старый дурак! — осадил оратора Еропкин. — Говори дело, какие воровские люди?

— А печатальщики, батюшка князь, что запечатали добро наше, и нам с женишками и детишками помереть пришло голодною смертию… Государь-батюшка, смилуйся, пожалуй!

— Какие печатальщики? Какое добро запечатали?.. Говори ты! — накинулся Еропкин на детину из Голичного ряда, который любил толкаться, где много народу. — Сказывай ты, а то от бестолкового старика ничего не добьешься… Ну!

— Мы, ваше сиятельство, из Голичного ряда, голицами торговали, — начал детина, который был не робкого десятка, — а намедни, значит, бани запечатали…

— Ну, запечатали, так что ж?

— А нам мыться негде…

— Вот претензия! Да тебе, быку эдакому, зимой в проруби купаться, так за честь, — засмеялся Еропкин. Детина осклабил свой рот до ушей.

— А мы, ваше сиятельство, банщики, нам детей кормить-поить надо, — осмелился другой парень, видя, что страшный генерал не сердится. — Мы без работы с голоду помираем…

Государь-батюшка, смилуйся, пожалуй! Не вели казнить! — снова завопил старик языком челобитных. — Мы твои холоп и государевы… смилуйся, пожалуй!

— «Вели бани распечатать!..» «Защити!..» «Не пусти по-ми-ру!..» «Сделай божескую такую милость!» — прорвалась плотина, снова разверзлись глотки всего соборища банщиков и не банщиков. — «Распечатай…» «Заступись!»

Еропкин опять должен прибегать к испытанному средству, к ораторским приемам в русском стиле.

— Молчать, канальи!..

Рты опять закрылись. Передние ряды попятились, навалили на задних, те дрогнули, шарахнулись…

— Ишь, сволочь, чего захотела! Отпечатай им торговые бани… Да вы все там перезаразитесь и заразите весь город. Вот и так язва уж в городе…

— Где язва в городе, батюшка! Никакой у нас язвы нету-ти, — заговорил другой старик. — Коли суконщики мрут, дак это их рукомесло такое… Фабричному как не мереть!

— Шерсть, чу, заразную к им из Серпухова отай привезли…

— Не шерсть, а голицы, чу, от морной скотины шкуру…

— Как голицы? Что ты врешь!

— Не вру… за грош купил, за грош и продаю…

— То-то, грош…

— Не голицы, а кот, слышь из Киева чумный прибег…

— Где коту из Киева до Москвы добежать! Не кот…

— Знамо, не кот… А из полку, из турецкой земли, сказывают, от мертвой цыганки волосы привезли, целу косу, бают…

— Не косу, а образок, чу, с волосами, от офицера к его невесте, Атюшевой прозывается, Лариса… От ее мор пошел…

— А вон люди бают, не от ее, а от собачки махонькой, полковой, Маланьей зовут; солдат сказывал.

Еропкин чувствовал, что у него голова начинает кружиться от этого невообразимого гама и от этой ужасающей чепухи, в которую превращался народный говор. Он видел, что, покажи он малейшую слабость и нерешительность, ему этого народного моря уж не унять без потоков крови… Этот кот, что «прибег из Киева», «голица от чумной шкуры», «коса какой-то цыганки», «махонькая полковая собачка», да это уж народные легенды, верованья, которые из них пушками не вышибешь…

Еропкин все это сразу сообразил и понял, что Москва стоит над пороховым погребом, что достаточно одной искры, чепухи вроде кота, что «прибег из Киева», и Москву взнесет на воздух.

— Молчать! — в третий раз прибег он к верному, ошпаривающему средству, к крепкому слову, которое для русского народа сильнее всяких заклинаний. — Бани запечатаны для того, чтоб народ в них друг другу заразу не передавал…

— Как же, батюшка, от мытья-то зараза быть может?

— Она, сказывают, от нечисти, так надо мыться…

— И мертвых, чу, обмывают, а живых и подавно…

Еропкин поднял кверху толстую, с золотым массивным набалдашником трость и сделал два шага вперед с угрожающим жестом.

— Если кто из вас пикнет хоть, так того сейчас же в колодки, и в Сибирь! — резким, надтреснутым голосом крикнул он. — Торговые бани, слышите, мерзавцы! Торговые бани запечатаны по высочайшему ее императорского величества повелению… Слышите! По высочайшему повелений. Так ни я, никто в мире их, без указа ее величества, распечатать не может. Я передаю вам высочайшую волю… А теперь по домам! Марш! А то я прикажу вас всех нагайками загонять в ваши стойла… Вон отсюда!

Оторопевшее стадо шарахнулось назад. Передние ряды смяли задние… Вместо оторопелых лиц виднелись только спины и нечесаные затылки, все бросились к выходу, и через минуту из окон Чудова монастыря виден был один лишь прежний часовой, от страха и изумления прикипевший к земле.

— Чтоб вперед народ не собирался кучами, а то я тебя пугну! — крикнул Еропкин, садясь в коляску.

Архиерейский служка, напоминавший запорожца в рясе, даже свистнул от удивления.

— От сердитый, так сердитый! Ой-ой-ой…

При выезде из Спасских ворот Еропкин встретил веселого доктора, который скакал куда-то на паре ямских. Доктор остановился.

— А! Это вы, доктор, — ласково сказал Еропкин, приказав своей коляске остановиться. — Куда мчитесь?

— К вашему превосходительству.

— С дурными вестями?

— Ни с дурными, ни с хорошими, а с докладом… По приказанию вашего превосходительства.

Еропкин перебил его торопливо.

— Нам время дорого, доктор, и мы не должны воровать его у государства… Не удлиняйте вашу речь пустыми словами, «ваше превосходительство»… Для краткости и для пользы службы называйте меня просто «генерал»: это короче, а то и никак, это еще короче…

— Слушаю-с.

— Ну?

— Я сейчас был в Симоновом и Даниловом монастырях, куда переведены фабричные с Суконного двора. Подойдя с надлежащею осторожностью к воротам, я, с ведома караульного офицера, приказал вызвать к калитке запертого в том монастыре вместе с фабричными подлекаря и чрез огонь расспросил его обстоятельно, были ли вновь из фабричников заболевшие и умершие, и оба сии приключения каким порядком происходили… Из ответов подлекарей я узнал, что и умершие, и вновь заболевшие были и что по признакам болезнь та, несомненно, моровая язва, с какою я в Бессарабии познакомился…

Еропкин сурово задумался.

— Благодарю, — сказал он, тотчас опомнившись… — А из тех тысячи семисот