сырость, влага округлых грушевых листков, промокших пней и белых цветков крапивы, чья красота всегда оставалась в саду незамеченной, никем не признанной, странной. На свет слетались мелкие комары, а дальше, над рекой, тяжело полз плотный, липкий, будто слепленный в один гигантский снежный ком, пар.
– Какой расчудесный автомобиль вы с Танюшей и Иринкой мне подарили! Ещё и на свои средства. Спасибо!
На мгновение напряжённые морщинки, притаившиеся меж строгих Наташиных бровей, разгладились. Она посмотрела было ласково, но глаза вдруг стали серьёзными и требовательными. Наконец она сказала с обидой в голосе:
– Вот всегда ты так делаешь.
– Что делаю?
– Переводишь разговор! Я начала об одном, а ты всё о себе да о себе!
– Почему о себе…
– Почему? – перебила Наташа. – Потому что ты всегда думаешь только о своих прихотях! Всё делаешь по-своему! Может быть, я не хочу никаких гостей! Могу я быть против? А ты вдруг приглашаешь кого-то незнакомого, даже не спросив моего мнения. Какой там – даже не предупредив!
– Разве ты против? – искренне удивился Сергей.
– Нет, не против, – неуверенно ответила Наташа, – но нельзя же так поступать! Это не по-человечески. А Метнеры? Знают ли они, что к ним в коляску подсадят эту твою Rе?
– Знают.
– Что ж, неплохо было бы тогда и жене сообщить, ты не находишь? Почему все знают, кроме жены?
– Теперь и жена знает, – улыбнулся ей Серёжа. Вытянув длинные, крючковатые пальцы, он сгрёб занавеску, сдвинув её в сторону. Кружевная тюль собралась крупными, правильными складками, будто это был мех аккордеона, наполненный воздухом и вдыхающий в произведение жизнь. – Слышишь, кажется, едут.
– Господи! – всплеснула руками Наташа.
– Пора начинать готовить макароны, – погладив её по плечу, Сергей снял с полки самую большую кастрюлю. – Пойду поставлю воду.
Глава 47
– Что за изумительные макароны! – восхитился Коля Метнер.
– Да, именно так их и готовят в Италии, – надменно покосившись, вставил Эмилий Карлович, пристально сверля Рахманинова взглядом своих стеклянных, неестественных – не то мёртвых, не то инопланетных глаз. – Превосходная страна! Даже кухня – воплощение философии мудрых шовинистов. Сила, стремление любой ценой достичь совершенства без всякой возни и сюсюканья. Такими и должны быть и кухня, и власть! Не то что у нас: богачи, смазливые социал-реформисты, милитаристы, рабочие… Давно пора их…
Шагинян вспыхнула.
– Эмилий Карлович, вы опять начинаете! Пожалуйста, хотя бы не здесь, не у Сергея Васильевича.
– Да, брат, не нужно пропагандировать здесь свои идеи. Никто из присутствующих твои взгляды не поддержит, – вмешался Николай.
– Коленька! Если бы ты внимательнее читал мою книгу…
– «Модернизм и музыка»? Я читал. Не вызвала она у меня ничего, кроме возмущения!
– Я тоже прочла, – перебила Мариэтта, – тот экземпляр, что вы передали. И всё, что могу сказать, так это то, что книга ужасна! Ваши взгляды, ваше хладнокровие, ваше надменное превознесение одной нации или расы над другими ужасают и не имеют ничего общего с музыкой, несмотря на название. Отчего это вы считаете, что наши музыкальные традиции уходят корнями исключительно в Европу? А Азия? Половина Российской империи находится в Азии!
– Азия! – Он надменно расправил плечи. – Не смешите людей, дорогая Мариэтта.
– Миля, действительно, здесь не место, – нахмурился Коля Метнер. – Что за национализм! Как ты можешь восхищаться идеей превосходства одной нации над другой? Если так и дальше пойдёт, мы перестанем брать тебя в гости, – попытался пошутить он. – Твои настораживающие, дикие интересы возмущают не только меня с женой и Мариэттой, но и, конечно, Сергея. Верно ведь, Сергей Васильевич?
Рахманинов спокойно посмотрел на Милю.
– Я не читал ваших работ, но непременно прочту.
Эмилий искренне удивился.
– Не читали? Для человека вашего круга это, как минимум, любопытно и даже… м-м-м… современно – не читать книги, которые все обсуждают. – Он перевёл взгляд на брата. – И какие же из моих интересов всех вас возмущают? Работы Юнга? Штейнера? Или, может, гениальнейшие речи главного редактора «Аванти!» и «Классовой борьбы» Муссолини? Правда, к несчастью, это социалистическая газета, но, думаю, ненадолго. Муссолини добьётся своего. Не думаю, что в душе он социалист. Какой человек! Личность! Из семьи простых ремесленников, а станет вождём, вот увидите. Средиземное море он хочет превратить в итальянское озеро, как истинный римский завоеватель. И, думаю, это вполне справедливо и вполне в традициях Римской империи, каковой Италия, безусловно, с её великой культурой и музыкой, и должна быть. Она достаточно настрадалась от угнетений.
– Брат, как можешь ты ставить в пример беспринципного человека?!
– У него, дорогой Коля, с принципами как раз всё в порядке.
– С принципами идти по головам и получать своё любой ценой?
– Это и есть качества победителя, – невозмутимо пожал плечами Эмилий. – Если ты плывёшь, за тебя непременно будут хвататься утопающие. Хочешь выплыть – топи других, иначе они сами тебя потопят. А в культуре это особенно важно, иначе и не заметишь, как культуру твоего государства сотрут с лица земли. И заметь, без какого-либо человеколюбия и сострадания.
– Вы противоречите идеям нашей российской передовой педагогики, – не выдержала Шагинян. – Любить человека, откуда бы он ни был, учили нас и Белинский, и революционные демократы, и Чернышевский, и Добролюбов! И Сергей Васильевич тоже их поддерживает, правда ведь, Сергей Васильевич?
– Что ж, – поморщился Миля, глядя на Рахманинова. – Я уже понял: вы не хотите, чтобы я говорил, только лишь оттого, что Сергей не может поддержать этот разговор. Он не читал моих работ, да и вообще, судя по всему, ничего не читал из того, что мы обсуждаем. Он, прошу прощения, слишком… гхм… обыватель для этого.
– Как вы смеете так говорить! – Re покраснела. – Ваше поведение бестактно, а идеи бесчеловечны. Неудивительно, что человек такого интеллигентного воспитания, такого духовного целомудрия, христианского терпения и чуткой души, как Сергей, не хочет ругаться с вами. К тому же в окружении своей семьи, за собственным столом. Перестаньте!
– Тебе бы пересмотреть свои ценности, брат, а вместо этого ты пытаешься нас переубедить, – возмутился Коля Метнер. – Из-за твоих взглядов от тебя отвернулись уже даже самые близкие друзья, а ты продолжаешь.
Все притихли, уткнувшись в свои тарелки.
– О ком ты? Об Андрее? Боже! Мой любимый – увы, в прошлом – друг Андрей Белый, ради славы и признания которого я так суетился, что создал целое издательство, лишь бы только его стишки печатали. И чем он отплатил? Добром, дружбой? Может быть, благодарностью? Плевать мне на Андрея Белого! Вместо него я дружу теперь с самим Юнгом. Где Андрей и где Юнг. Впрочем, Сергей, прошу прощения: вижу, в вашем доме принято говорить не о музыке, не об истории, не о литературе и современной философии, а о… какой-то ерунде. Беседы
