И, выворачивая их, вы демонстрируете мне свою самостоятельность? – рассмеялся он.
– Да! – задорно ответила Шагинян.
– Что-то есть в вас мальчишеское, необычное. Странная вы. Только вот поучать уж очень любите.
По его лицу снова поползла улыбка, и, заметив это, Мариэтта опять усмехнулась.
– А вы любите, я смотрю, иронизировать и подшучивать. Теперь ясно, в кого ваша старшая дочка Боб такая бандитка: вы же сами говорили, что она бандитка и что вы с нею намучаетесь!
Он с деланой сердитостью сжал губы.
– Что ж, меня-то вы не обманете, я как на ладони вижу вашу грусть и убогость.
– Убогость?
– В значении «у Бога». Убогому человеку трудно жить – и потому он находится под защитой у Создателя. А вы… вы неполноценный для жизни. И физически, и умственно. Вы неполноценный, потому что не умеете жить так, чтобы быть счастливым. Или хотя бы чувствовать себя счастливым.
– Что вы имеете в виду?
– Когда вышла моя первая книга, я ходила с нею по вагонам. Мне нужно было, чтобы раскупили тираж. Впрочем, дело даже не в этом – мне просто хотелось, чтобы её прочло как можно больше людей. Выручив немного денег, я ехала обратно в город, снова покупала двадцать книг – и снова ходила с ними по вагонам. Вы так никогда не пробовали?
– Ходить по поездам?
– Ну да.
– Хм. Мне бы и в голову не пришло. Но боюсь, рояль не поместится в проходе. Конечно, это весьма удобный инструмент – если иметь в виду то, что он на колёсиках, только вот между рядами, а уж тем более между вагонами он не пройдёт.
– Вы шутите, а я серьёзно.
– Что же тогда вы предлагаете? Дирижировать в поезде?
– Ну, хотя бы продавать ноты.
Запрокинув голову, он расхохотался.
– Учитывая то, как ценят мой композиторский дар в отличие от таланта пианиста, я думаю, что только зря истрачу на билеты все свои гонорары.
Шагинян с любопытством посмотрела на него и задорно закивала головой. Вынув из сумки бумажный кулёк, она протянула его Рахманинову.
– Вот. Вы улыбаетесь, а на самом деле грустите, думаете о чём-то, я же вижу. Наверное, это просто оттого, что вы проголодались. Попробуйте. Нет, берите, берите, пожалуйста, иначе я обижусь. Эти фисташки прямо из Армении. Моя мать поджаривает их в соли. Когда мне становится грустно, я вспоминаю, как она ворчит, когда чистит их, и ещё больше ворчит, если они подгорают, – и тогда грустные мысли сразу улетучиваются.
…Когда они вышли, над безлюдным, обледеневшим перроном уже начали копошиться сумерки. Студёный воздух тоже ворочался, становился всё более плотным, даже вдыхать было больно, как при пневмонии. Ветер мельтешил, выскребая этот воздух снежными иголками, и те еле слышно стукались о единственный фонарь у сторожевой будки. Зимой трудно было застать в этих краях и помещиков, и даже охотников – это им ещё повезло, что у станции попались дровни.
Они остановились у деревянного, обкусанного лошадьми шлагбаума.
– Какой мороз! Милая Re, можно вас кое о чём попросить? Пожалуйста, обмотайте хорошенько мне голову башлыком.
– Вот развязали в вагоне, теперь мучайтесь – там тоже, между прочим, было не жарко. Дуло из окна.
– И вот здесь на два узла. На красоту не смотрите, а так, чтобы теплее.
– Не слишком туго?
– В самый раз. А если я ещё кое о чём у вас спрошу, позволите?
Она кивнула, думая, по всей видимости, совершенно о другом.
– Почему вы назвали себя в письмах нотой Re? Потому что Ма-Re-этта? Вы ведь тогда не представились.
– Но вы могли бы спросить.
– Что ж, можете не отвечать. В конце концов, Re – нота, а вы – моя муза. Когда-нибудь посвящу вам романс с таким названием. Поможете подыскать стихи?
Шагинян кивнула.
– Но почему именно Rе? Не соль, не до?
Он задумался:
«Ре – это тональность чистого света, полного восторга, безоговорочной радости. Тональность торжества и победы. В ней написана ода „К радости“ в финале Девятой симфонии Бетховена. А ре минор? Минор, но светлый, лиричный. Стеклянная меланхолия, девичья чуткость, хрупкая податливость. А ре-бемоль мажор? Хм, это все знают – тональность любви. В ре-бемоль мажоре Татьяна признаётся в любви в своём письме Онегину».
– Если бы вы спросили об этом у другого современного композитора – Скрябина, он рассказал бы, что каждая тональность имеет свой цвет.
– Но я спросил у вас.
Она рассмеялась.
– Разве это так важно – знать наверняка? Разве нельзя допустить здесь несколько тактов пауз, чтобы осталось место для фантазии слушателя?
…Наконец подоспел хозяин дровней. Рахманинов попросил довезти их в имение Метнеров, предложив пять рублей, что было гораздо больше, чем стоили железнодорожные билеты, по которым они приехали в Хлебниково.
Солома пахла прогорклым печным дымом и немного навозом, а под полозьями хрустел плотный, синевато-серый в сумерках снег. Похороненные под снегом поля были брошены и забыты, впрочем, здесь не вспоминали о них и летом, и Сергей сетовал, отчего же местные помещики ленятся и не засеивают землю. Обычно молчаливый, он вдруг увлёкся – и говорил, говорил. Утверждал, что в Тамбовской губернии крестьяне совершенно другие – не ленивые, работящие, – и перечислял, чтó в Ивановке сеют и собирают, ктó остаётся присматривать за имением зимой и как много рядом деревень. Рассказывал он и о любопытных, но добродушных соседях, постоянно угощающих друг друга то пирогами, то жареной рыбой, то квашеной капустой из погребов. Рассказывал о дождливом, беспокойном лете 1909 года, когда рожь скосили, а молотить ещё было нельзя; горевал, как мокла тогда скошенная горчица и как побил урожай град.
Когда они подъехали, он неохотно поднялся с дровней и сказал – трепетно, затаённо, будто о самом главном своём секрете:
– В январе будет генеральная репетиция «Колоколов». Если я пришлю вам второй ряд, вы придёте? Приходите, пожалуйста: это сочинение дорого мне, потому что лучше него я всё равно уже ничего не напишу. Оно ни на что не похоже! Вот увидите, его ждёт успех!
И Мариэтта подумала, что всё время, пока они ехали, пока он так увлечённо и беззаботно рассказывал ей о своей любимой Ивановке, – он думал о «Колоколах».
– Я обязательно приду, – серьёзно сказала она. – Послушайте, я должна вас предупредить. Метнерами я восторгаюсь настолько, что каждый раз записываю после завтрака их беседы – под треск берёзовых дров в огромных голландских печах они обсуждают Гомера и Крылова, Клейста и Тика, Стендаля и Мериме, и участвовать в этих разговорах невозможно, если не перечитал тысячи книг. Рано утром они бродят по снегу, и окна в это время открыты настежь. Днём они расходятся по комнатам и каждый с упоением
