большом количестве.
– Вот как. – Сергей продолжал играть, не оборачиваясь.
– Да. Он сказал ещё, что вы – стойкий оловянный солдатик. Настоящую красоту могут посчитать «отсталостью» и угождением публике, но вы, по его словам, храбрец и будете защищать прекрасное до последнего.
– На мой взгляд, Коля Метнер – самый достойный композитор из наших современников, дорогая Re. Мне лестно, что он так обо мне отзывается.
– Правда, вот Миля…
– Вы по-прежнему переписываетесь с ним?
– Да, я ведь гощу у Метнеров по выходным. Эмилий Карлович до того разговорился, что перестал писать письма и вместо них теперь снабжает меня своими дневниками. Стопками дневников, которые передаёт из своей комнаты в мою в конце каждой недели. Честно признаться, я не всегда могу это читать. Он в последнее время ещё больше рассорился с Андреем Белым, ещё крепче сдружился с Юнгом и теперь принялся со своей философией за меня.
– Он приедет сегодня?
– Да, непременно. Только я понятия не имею, что он скажет. Он терпеть не может программные сочинения, а «Колокола» для него – безусловно, программные. Сергей Васильевич, а это правда, что и у Скрябина в детстве было прозвище – Белый?
Рахманинов мрачно кивнул.
– Почему же Белый?
В дверной проём заглянул курчавый незнакомец.
– Сергей Васильевич, зрители собрались. Пора.
– Да. Ещё пару минут. Идите, Re. Идите и пожелайте мне удачи.
Мариэтта сделала несколько неуверенных шагов и замялась на пороге.
– Я хотела поговорить с вами. Правда, никогда не удаётся: мы не одни и вы вечно заняты. – Она поковыряла ногтем латунную дверную ручку.
Сергей отвлёкся от клавиш и поднял на неё серьёзный взгляд.
– Разговор у нас будет. Непременно. Я обещаю.
…Выйдя на сцену, он мельком посмотрел в зал, вглядевшись во второй ряд партера. Вот Коля Метнер шепчет что-то на ухо своей жене Анне. Вот она изящно склонила набок головку в шляпке с газовыми лентами. Вот рядом замерла взволнованная, как всегда растрёпанная и непоседливая Re. Сергей скользнул взглядом по пустому креслу, где должен был сидеть Миля Метнер, но его не было.
Рахманинов шагнул на дирижёрскую подставку и, поправив рукава, поднял руки. Беззвучно вдохнул, выдохнул. Многозначительно посмотрел в глаза солисту. Моргнул первой скрипке, что означало: «Будьте спокойны! Вы справитесь!» Сейчас, сейчас он даст ауфтакт – и зазвучат бубенцы, и сгустится смуглый оркестровый колорит, лишённый сентиментальности, и потечёт над залом раздольная широта мелодии, открывающая деревенский пейзаж с заснеженными полями, так не похожими на жуткую, вне пространства и времени, сумрачную мистику Эдгара По. Взмах! Задержка перед вступлением!
Слышишь, сани мчатся в ряд,
Мчатся в ряд!
Колокольчики звенят!
Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.[31]
Руки застыли. Казалось, прошла минута – и вот уже первая часть окончена. В зале закашляли. Он обернулся: в тишине меж рядов, беззвучно извиняясь частыми поклонами перед другими слушателями, пробирался на своё место Эмилий Метнер.
Снова ауфтакт.
Слышишь, к свадьбе звон святой!
Золотой!
Слышишь, воющий набат!
Если б ты вернул назад
Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд!
Похоронный слышен звон,
Долгий звон!
Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон,
В колокольных кельях ржавых
Он для правых и неправых
Возвещает об одном:
Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном.
…Так много часов, дней, месяцев работы, репетиций. Так много мыслей, сомнений, объяснений, так много раз он повторял оркестру, хору, солистам одно и то же: «Вступить вместе, без „кваканья“!», «Аккорды должны звучать в ансамбле, а не каждый сам по себе!», «Солист, слушайте оркестр, а не только себя! Хор, слушайте басовую партию!», «Здесь сквозная динамика, сквозной симфонизм, а вы не хотите осмыслить, что всё это – от рождения к смерти. Посмотрите на свои руки. Они будут однажды под землёй, съедены червями. Посмотрите на мои руки! С ними будет то же самое. Ещё раз с первой цифры».
И вдруг: один миг на сцене. Будто какие-то пять минут он смотрел на сосредоточенные лица оркестрантов, а краем глаза – на важных, гордых и самоуверенных солистов. И вот – последняя страница и благодарные, добрые, отзывчивые улыбки, иногда – слёзы радости, всегда – усталость, торопливость, желание поскорее забрать пальто из гардероба и раньше остальных сбежать домой. Вот уже смычки струнной группы аккуратно стучат по инструментам – так «аплодируют» те, чьи руки заняты скрипками и контрабасами, чьи смычки – продолжение пальцев и кистей. Исполнители чувствуют, они разделяют с дирижёром этот триумф. Им тоже жаль, что всё закончилось.
– Отлично, Сергей Васильевич! – тихо пробубнил Эмилий, когда Метнеры вошли в артистическую поздравить Рахманинова.
– Хочу повиниться, я опасался, что мне не понравится, – признался Николай. – Не ожидал хорошего от этого перевода Бальмонта – стихи уж слишком нарочитые и манерные. Но вам, по правде сказать, удалось невозможное. «Колокола» превосходны!
– Неплохо, неплохо, – вторил Эмилий, протирая лоб платком и пряча глаза. – Принципиально хвалю и, если необходимо, буду защищать.
– Как жаль, что вы, Эмилий Карлович, опоздали и не слышали первую часть, – с сожалением вздохнула Re. – Вы пропустили всё на свете! Какой там стремительный, «хрустящий», истинно рахманиновский ритм! Какое литургическое использование хоровых красок, какая русскость! Без первой части «Колокола» невозможно оценить по достоинству.
Николай и Анна Метнер торопливо закивали. Эмилий только пожал плечами.
– Что ж, Сергей Васильевич, позвольте откланяться. Вас там многие хотят поздравить: за дверью собралась целая очередь. А мы, к сожалению, очень спешим, нужно кое-куда заехать, решить некоторые дела, поэтому ещё раз благодарим за доставленное удовольствие. Приезжайте вечером в субботу, договорились? Мы будем ждать. Особенно Эмилий с Аней. Правда, Миля?
Они откланялись, вышли – и тут же в артистическую ввалились толпой какие-то люди. Лица, лица – Рахманинов не понимал чьи. Он никого не узнавал среди них, кроме того, он давно уже стал хуже видеть. Когда постоянно считаешь добавочные линейки на нотном стане, вглядываешься в штрихи и часами рисуешь хвосты восьмым и шестнадцатым почти затемно… Голова гудела.
…Выйдя из артистической, Миля Метнер неторопливо спустился в гардеробную, застегнул пуговицы, растёр капли растаявшего снега на до сих пор мокром воротнике и махнул извозчику. Вернувшись домой раньше Коли и Ани, он заперся в комнате, чтобы сделать запись в своём дневнике. Пусть Мариэтта, когда приедет к ним, прочитает: он передаст ей этот дневник, как всегда, из комнаты в комнату, из рук в руки. Пусть она зачитает всё
