им написанное – слово в слово – этому задаваке Рахманинову. Пусть!
Эмилий немного подумал, покачав в руках чернильницу, сменил на ручке стальное перо и бегло написал:
«Не приемлю. Неприятно слышать нарядную музыку, написанную душевно-глубоким композитором, не умеющим сказать существенное и рассказывающим то, что могут и другие, гораздо менее глубокие. Причём они могли бы рассказать это даже лучше, с более естественной нарядностью».
Он снова обмакнул перо в чернила, капли которых хватало лишь на несколько букв, и продолжил, чередуя волосяные линии и линии с нажимом:
«Колокола – либо пустопорожнее место, либо плохо сшитые клочки пёстрой, нарядной материи с кровью пропитанными лоскутами, служившими перевязкой сердечных и иных ран. Плохое искусство очень большого музыканта-неудачника, потуги человека без спинного хребта, психологического анатомиста. Забыл прибавить: в том, что я услышал, нет ни единого намёка на мелос – только красочное движение и вопли, больше ничего».
Глава 49
Коля с Анной отправились пройтись, и Эмилий Карлович выдохнул: в одиночестве он мог перестать наконец всё контролировать. В последнее время окружающее раздражало. Даже не раздражало, а огорчало и разочаровывало. Брат, правда, щадил его, но Миля чувствовал, что его не понимают. А с появлением в близком окружении Рахманинова семья и вовсе ополчилась против Мили. Они замечали только плохое, вечно критиковали, задевали – не всерьёз, а в шутку, как бы любя. По-доброму посмеивались над тем, как он забывает, зачем пришёл и что хотел спросить, по-дружески подсчитывали, сколько минут он читает газету, сколько раз в день пьёт в кресле липовый чай и сколько при этом съедает пряников. Безусловно, в нём копились обида и раздражительность, и, наконец, он совсем расхотел раскрывать перед ними душу. Они не понимали его, не чувствовали – и потому, сам не зная зачем, он лез из кожи вон, чтобы казаться хмурым, вредным, постоянно отчитывающим за каждую мелочь ворчуном.
Миля взял на руки свою любимую болонку Турандот и прижался щекой к её лоснящейся шёрстке. По правде сказать, сомнительно было считать её болонкой, но Миля всем рассказывал о безупречной, несомненной породистости своей любимицы, искренне полагая, что так оно и есть. Турандот была его близкой душой и заменяла даже брата Колю, которого чёрт дёрнул жениться. По причине этой неосторожности Николай Метнер и вынужден был теперь прогуливаться по вечерам с женой, а не обсуждать с Милей Гёте. Хорошо, что сегодня приедет Мариэтта. Она тоже любит Гёте.
В дверь позвонили. Наверное, это она. Что-то рано.
Выпустив Турандот, Миля нервно смахнул с брюк крошки от пряников и вышел из комнаты, мимоходом оглядев себя в зеркале.
– Очаровательная Мариэтта! Добро пожаловать, проходите!
– Эмилий Карлович, посмотрите, что вы натворили с вашим дневником! – Она гневно ворвалась в прихожую и, формально кивнув вместо приветствия, швырнула на стол какой-то сборник.
– Это что? – церемонно задрав подбородок, поинтересовался Миля.
– Это, – веско сказала она, повернувшись к нему, – издание «Колоколов», вышедшее из печати с посвящением Менгельбергу!
– Менгельбергу? Этому модному голландскому дирижёру? Как же… Почему ему, а не Коле?.. – Эмилий почувствовал, как сердце быстро-быстро заклокотало, простукивая до самой кожи сквозь грудную клетку. Он испуганно пощупал собственное запястье: ритм на мгновение замер – и тут же восстановился. – Ведь только недавно Коля посвятил Рахманинову фортепианную сонату ми минор!
Вспыхнув, Шагинян хлопнула по столу ладонью.
– Почему?! Вы ещё спрашиваете, почему! Тот мерзкий отзыв, который вы написали в своём дневнике – его помните? Отзыв, который дали мне прочесть. И ладно бы он так и остался никем, кроме меня, не прочитанным в вашем дневнике, но нет, вы распространили его среди критиков, среди журналистов! Даже не услышав первой части! Опоздав на неё!
– Дорогая Мари, – покосился он на стол, по которому она только что хлопнула, и невозмутимо повёл плечами, – пусть первая часть, которой я не слышал, лучше других. Говорят, она лучше, но что ж… Немного хуже, немного лучше – не играет большой роли, когда имеешь дело с маленьким или с большим. Только у среднего это стоит принимать во внимание.
– Как вы – вы! – можете так говорить! Да ещё и похвалив Сергея Васильевича после выступления лично! Сколько же у вас лиц? Сколько в вас говорит голосов?!
Шагинян стояла в середине комнаты, подобрав обеими руками оборки юбки, точно намеревалась бежать, и, как рыба, хватала ртом спёртый воздух.
– Когда это я хвалил его, что вы выдумываете, милочка!
– Ага! Вы думаете, я не помню?!
Эмилий хотел было сказать в ответ какую-нибудь резкость, но невольно покосился на пульсирующие, вздувшиеся вены на её висках, на расширившиеся, чуть дрожащие ноздри, на покатые плечи, на часто вздымающуюся грудь.
– Мариэтта, – он заботливо посмотрел на неё, – вы, наверное, что-то путаете или забыли. Я такого не говорил. Есть у вас одна особенность, и вы сами о ней знаете: вас часто подводит память.
– Ч-что? – оторопела она.
– Да-да, – не меняясь в лице, подтвердил он. – Я думаю, это связано с перегрузками. Не стоило вам снова поступать в университет, ещё и в наше непростое время.
– Вы же знаете, я поступила ради интереса! Для души.
– Вы и так слишком заняты. Куда вам, помимо писательства, ещё и физико-математический, и минералогия, и увлечение кристаллами – всё на свете! Специалист во всём – специалист ни в чём.
– Я всё прекрасно успеваю, – взвешенно отчеканила Шагинян. – Смена деятельности освежает мысли и помогает перестроиться. Зачем вы морочите мне голову? Думаете, я не помню, что вы говорили Сергею Васильевичу? Я ведь могу и у него спросить! Или вы скажете, что он тоже не помнит, и этого не было?
Эмилий Карлович сокрушённо покачал головой, сразу как-то потускнев и осунувшись.
– О, жестокосердная! Только и носитесь с этим выскочкой! Неужели вам не больно за моего брата? Вместо того чтобы пожалеть его, вы пришли меня обвинять! И в чём! Как, скажите, хватило у Рахманинова совести посвятить «Колокола» не Коле, а Менгельбергу? Человеку, который сделал из Николая посмешище! Унизил, оскорбил, опозорил перед всеми прямо на репетиции! Отчитал как какого-то желторотого гимназиста! И из-за чего? Из-за бетховенского Четвёртого концерта! Колю! Крупнейшего, признанного специалиста по Бетховену! Что ж. По-вашему, видимо, так и нужно. Это дружба, по-вашему? Поделом и ему, и мне, да? Ну, брату это будет уроком. А ведь он так уважал и ценил Сергея! Даже несмотря на то, что тот…
– Что?
– …даже не способен поддержать с ним разговор!
– Да как вы смеете! Сергей – самый интеллигентный, самый порядочный и мудрый человек из всех, кого я знаю! То, что он не выпячивает напоказ, в
