понравились, – он выделил это слово, – «Колокола»?
– Нет. О Пресмане!
Глава 50
– Вы шутите? – Поправив кепку, Сергей посмотрел на неё насмешливо, с полуулыбкой. – С рюкзаком? По городам Гёте? Дорогая Re, разве это возможно? Вы? Красивая девушка – и одна, пешком по германским городам, с узелком, как странствующая монахиня?
– Да, я уже достала билет на поезд. Отбываю в пятницу. Вы придёте меня проводить? Мне было бы приятно, но если не сможете – не обижусь. Николай Карлович с женой будут. Миля уже со всеми договорился, кто согласен меня принять, и ждёт. Обещал встретить на вокзале.
– Значит, вы едете к нему?..
– Не к нему! Он встретит меня, может, побудет один день – и вернётся в Дрезден. Сергей Васильевич, ну что вы как ребёнок, ей-богу.
Он помолчал, разглядывая под ногами чужие следы в потемневшей весенней слякоти, а затем вскинул голову, будто бы опомнившись.
– Вы всё-таки сошли с ума. А что, если он вас не встретит? Куда вы пойдёте?
– Как же он может не встретить?
– Мало ли что! Эмилий не совсем здоров.
Она снисходительно посмотрела на Сергея и, шутливо сдёрнув с его головы тёплое шерстяное кепи, дотронулась рукой до короткой, помятой чёлки. Волосы стояли торчком, выглядя жёсткими, и Мариэтта удивилась, когда они оказались мягкими, тонкими, совсем детскими.
– Значит, сегодня вы разошлёте срочные телеграммы всем своим гейдельбергским знакомым и оставите на крайний случай мне их адреса.
– Как прикажете, ваше высочество, – засмеялся Рахманинов, отбирая кепи. Заметив на углу у кондитерской фабрики «Эйнем» процессию рабочих с плакатами, он посерьёзнел. – Перейдём на ту сторону?
Уверенно взяв её под руку, он шагнул на мостовую. В газетах недавно описывали, как рабочие Петербурга перевернули трамвай. Бурая слякоть, скопившаяся у бордюра, смешно, густо чавкнула, и грязные брызги вылетели из-под ботинок, запачкав подол платья Мариэтты.
Здесь, по эту сторону мостовой, у водосточной трубы просил милостыню полусумасшедший старик. Обе руки его были заняты: левой он прикрывал слепой глаз, а правую протягивал к прохожим, сиплым голосом почти беззвучно напевая: «Боже, царя храни!»
– Сократить рабочий день! – скандировала мрачная процессия на той стороне улицы. – Сократить рабочий день!
Это было похоже на остинатный бас, на фоне которого старик вёл своё тихое, хриплое соло.[32]
– Ой, смотрите, дирижабль, – воскликнула Re, указывая на тень в тяжело осевшем на крыши плотном небе.
Рахманинов поднял голову.
– Кажется, это «Кречет».
– Откуда вы знаете? – с любопытством поинтересовался он.
– Я писала о нём для газеты. Глядите, похож на кита! Его легко узнать.
– Дирижабли красивы, величественны, но они пугают, – признался Сергей.
– Только потому, что они такие огромные и, кажется, вот-вот лопнут?
– Да, свалятся и раздавят консерваторию, – пошутил он, хотя Мариэтта не поняла, шутит он или всерьёз. – Хорошо, что правительство решило не тратить средства на развитие боевых дирижаблей. Поговаривают, немецкие «Цеппелины» могут одним ударом сравнять с землёй целый полк. Как по мне, так пусть лучше плавают себе мирно. Просто так, как гигантские белуги в небе. И висят у границ, безмолвные наблюдатели. Не причиняя никому вреда.
Мариэтта нахмурилась.
– Боевой флот нужно развивать, вы слишком мирный и наивный человек, если этого не понимаете.
– Зачем? Чтобы сбрасывать бомбы и истреблять людей?
– Да просто на всякий случай, чтобы охранять границы. Впрочем, вы правы, царь правильно поступил, решив не развивать дирижаблестроение. Это слишком большие мишени. И взрывоопасные, толку от них, чтобы такие средства вкладывать. Перспективнее развивать авиацию, они правильно сделали. Самолёты-бипланы с пулемётами кабину любого дирижабля превратят в решето. Кроме того, у них есть зажигательные ракеты. Где уж летающим слонам против нашего «Ильи Муромца» – ни у кого в мире такого самолёта-бомбардировщика нет.
Рахманинов устало вздохнул.
– Удивительная вы. И о дирижаблях знаете, и об «Илье Муромце». Откуда в вас столько любознательности и жизни… Я от одного концерта устаю, а вы, не жалея себя, всё изучаете… И литературу, и математику, и физику, и минералогию.
– Да ну, перестаньте. – Она зарумянилась. – Если заедете в Армению по пути на очередные концерты в Баку и познакомитесь с моей матерью, вы удивитесь, сколько всего она знает. Я, по сравнению с ней, впустую трачу время.
– Уж кто-кто, а вы точно не тратите время впустую, – возразил он. – А вообще, вы правы, я слишком мирный человек.
Некоторое время они шли молча.
– Когда же вы вернётесь? – наконец спросил Рахманинов.
– Не знаю, – ответила Re. – Думаю, через пару месяцев. Самое большее, через полгода. А что?
– Ничего. Просто переживаю. За вас и за себя.
– А за себя почему?
– Вы же видите обстановку. Я, конечно, не ахти какой помещик, всё же крестьяне в Ивановке понимают, что имение родовое, но… Никто не знает, что им в голову придёт. Мартовские жаворонки в булочные уже прилетели, а я никак не могу выехать – нервничаю и предчувствие плохое. Думаю, что-то случится этим летом.
– Ещё одна революция? Опять?
– Не знаю, милая Re. Моей жене приснился не так давно сон. Я боюсь даже думать о нём, потому никому не рассказываю. Я – душевнобольной. Чувствую себя безоружным и к тому же слишком старым. Я боюсь общества Метнеров, боюсь ехать к Толстому, к которому вы постоянно меня зовёте. Я всех их боюсь – «преступная робость и трусость», как вы изволили однажды сказать. А уж сны…
– Не бойтесь. Вот увидите, это пустое. Скоро я вернусь и сразу же приглашу вас в гости к моей матери в Армению. Слышите? Уже сейчас, заранее вас приглашаю.
Она провела рукой по его щеке так, словно он был маленьким испуганным ребёнком.
– В нашем саду растёт фисташковое дерево. Мы с мамой заготовим для вас фисташек, нажарим их в соли впрок, хоть целый бочонок. Ещё у нас в саду растёт виноград. Из его листьев мама накрутит к ужину сарму, если только вы не захотите приготовить свои любимые макароны. Вы пробовали сарму?
Он промолчал.
– Ещё я покажу вам большой грецкий орех – у развилки на повороте к нашей улице. Он старый-старый – такой, что уже совсем перестал плодоносить. Старожилы говорят, ему лет четыреста. А один сосед утверждает, будто этот орех был всегда, со времён Всемирного потопа. Года три назад рядом с ним установили колонку. В жару прохожие останавливаются, чтобы освежиться водой, пьют. Вода из колонки течёт на ладони, сквозь пальцы… Они умывают ею лица. Вода попадает на корни и уходит сквозь них в землю, питая и дерево.
– Я переживаю за Матвея. Он совсем выпал из жизни. Себя потерял.
– Я совершенно забыла вам сказать! Я же попросила Эмилия Карловича помочь. Он переписывается с
