кем-то, теперь у него тоже есть выход на её высочество. Он говорил, можно раздобыть кое-какую информацию. Даже, может быть, повлиять на кого-то, чтобы Матвея восстановили в должности.
– Это пустые разговоры.
– Не пустые! Вот увидите! Он обещал.
– Ну-ну. Что ж, вот мы уже и в Кабанихином переулке. Приходите к нам накануне отъезда. Я, может, снова соберусь приготовить макароны, если они вам не надоели. И Наташа с Соней будут рады. Они не простят, если вы не придёте, слышите? Имейте в виду! Впрочем, я сам заеду за вами в четверг после занятий, хорошо? Около пяти, а то вдруг, чего доброго, вы ещё передумаете. Что ж. Вот вы и дома. Ну? До свидания? – Рахманинов протянул ей руку и покраснел.
Она с грустью посмотрела на него.
– Помните, вы хотели поговорить о чём-то важном?
– Да, милая Re. Думаете, я забыл? Мы поговорим. О вас, обо мне, о чём хотите. Но уже после вашего возвращения. Что, если там, в Германии вы слишком увлечётесь дирижаблями, Гёте, Фрошаммером или, упаси господь, этим Мефистофелем, Эмилием Карловичем? Он ведь, ей-богу, Мефистофель, ничем не хуже! Видите, какой я хитрец – всё предусмотрел, чтобы у вас был повод поскорее вернуться.
– Да уж. – Рассмеявшись, она пожала его руку и, по-ребячьи подпрыгнув, побежала к крыльцу.
Глава 51
Сергей толкнул потёртую массивную дверь и спустился по ступенькам в одно из последних, старых добрых заведений, именуемых кухмистерскими. Теперь в Москве кухмистерских почти не осталось: их сменили модные трактиры, которые называли «столовыми». На стенах там развешивали лубочные картинки с когтистыми котами, чудо-юдо-рыбами и столами, ломящимися от яств, а вместо скатертей стелили дешёвые клетчатые клеёнки.
Зато здесь, в прохладном сумраке подвала приятно пахло сырой штукатуркой. Это был запах летних дождей, которые обрушивались на разгорячённые стены домов, освежая раскалённую извёстку так, что та, казалось, шипела от удовольствия.
Показав официанту абонемент, Рахманинов подошёл к своему персональному шкафчику и вынул оттуда тетрадь со стихотворениями современных поэтов. Мариэтта терпеливо выписала их специально для него – нужно было выбрать что-нибудь подходящее для новых романсов.
– Что изволите заказать? – подкрался официант с угрюмыми усами.
– Э… Тарелку ботвиньи, расстегай и пожарские котлеты.
Он не был голоден, просто хотелось, чтобы официант поскорее отвязался. Тот с готовностью кивнул и исчез так же внезапно, как и появился.
Сергей сел за столик, на котором подрагивала тусклая мавританская лампа, добытая на толкучке за три рубля хозяином кухмистерской немцем Бемом, и принялся листать тетрадь.
«Хорошо!», «Очень хорошо!» – стояли здесь и там карандашные пометки, но чем дольше Сергей читал, тем больше недоумения вызывали у него эти стихи.
– Что ж тут хорошего, – пробормотал он наконец. – Ни одного сносного стихотворения! Сплошная погоня за модой.
Господин, сидевший к нему спиной за соседним столом, обернулся на эту реплику, и Сергей не без досады узнал Скрябина. Тот тоже узнал его и усмехнулся в усы.
– Рахманинов! Какими судьбами!
– Добрый вечер. Не могу, правда, сказать, что рад вас видеть.
– Взаимно, взаимно. Слышал, вы обидели семейство Метнер, посвятив свою симфоническую поэму Менгельбергу? Хотя Метнер посвятил вам сонату. Как же, дорогой Сергей? Менгельберг ведь кровно обидел Николая Карловича! Настолько кровно, что тот отказался от участия в его концерте и поднял на уши весь музыкальный мир.
– Я видел, вы лично подписывались под его статьёй.
– Да, нужно же было отстоять честь замечательного человека и композитора, крупнейшего исследователя-бетховениста. Кто сделает это, если даже друг отвернулся?
Рахманинов почувствовал, как к горлу подступает ком.
– Я не отвернулся!
– Ну, можете назвать это иначе, как вам будет угодно: приняли сторону его оппонента и обидчика, не поддержали, не защитили. А ведь он уважал вас. Доверял! Или вы так обиделись на то, что Метнеры без восторга приняли «Колокола»?
– Это неправда…
– Вот так и складывается, Рахманинов: не очень-то вы бережёте своё окружение. В наше время друзья всё чаще уходят – отстраняются сами или же их забирает смерть. Тем более теперь, когда объявлена война. Лёня Максимов, который постоянно спорил и ругался с вами, Зверев – их смерти прошли мимо вас. Вы же, в свою очередь, даже не заметили их ухода и, между прочим, кажется, ничего им не посвятили – что ж, имеете право. Супруга, которая постоянно ездит с вами на гастроли из города в город, болеет и, как я понимаю теперь на собственном примере, лечит вечно хворающих детей, – её, по всей видимости, вы также не облагодетельствовали посвящениями. Так, пара романсиков пустых, слезоточивых – или что вы там обычно пишете.
– Ваша ботвинья и пожарские, – выплыл из-за спины официант.
– Благодарю. – Рахманинов встал, положив деньги на стол. – Мне пора.
– Ну и, конечно, Пресман, – безжалостно продолжал Скрябин. – Друг, который всегда был вам предан, оказался выжитым с поста директора училища, и это притом, что столько, сколько он для этого училища сделал, не делал никто!
– Замолчите! Или я…
Скрябин рассмеялся.
– Ничего вы не сделаете. Как не сделали ничего, занимая должность помощника вице-президента Императорского Русского музыкального общества и имея связи с принцессой.
– Я…
– Мне думается, Пресман мог рассчитывать на вашу помощь. Вы ведь, например, успешно ходатайствовали за преобразование киевского училища в консерваторию. Как же с Ростовом так вышло, что вы, как бы ни старались, не смогли воспрепятствовать смене дирекции? И теперь, не надеясь на вашу поддержку, Пресман вынужден пересылать деньги нашему общему знакомому Эмилию Метнеру. И это сейчас! Когда начались погромы в немецких кварталах! Я слышал, вы предложили Николаю и его жене пожить некоторое время в вашем имении, пока вся эта заварушка… вернее сказать, общественное напряжение, не утихнет. Вы правы, так будет безопасней, иначе, чего доброго, и их разорвут на части только из-за немецких корней, даже не посмотрев на то, сколько они сделали для Российской империи. Но вы не подумали, что помощь Эмилия сыграет с Пресманом такую же злую шутку, как и помощь принцессы еврейским талантливым студентам? Вы не считаете, что и Пресмана разорвут за немецкие корни и письма к немцу Метнеру в Германию, во вражескую страну?
– Как я могу относиться к Германии как к вражеской стране, когда совсем недавно я дал там несколько концертов! Это трагедия и великое заблуждение Великой войны! Как может быть врагом публика, которая так искренне принимала русские произведения?[33] – Рахманинов снова сел. – И о каких деньгах вы говорите?
– О деньгах, которые Миля требовал у Пресмана в качестве платы за свежую информацию об училище.
– Информацию об училище? От кого? Кто может делиться этой информацией?
– Гхм, вышестоящие люди. Не будем называть имена. К слову,
