упомянуть, что он, мол, очень хотел служить в авиации, пороги обивал, просился. Но, как и ты, был признан негодным – и не из-за какой-то там «ерунды», а по причине слабого сердца. Только вот, в отличие от «некоторых» (здесь эти умники многозначительно сделают паузу), Равель молодец – дескать, всё равно добился того, чтобы его взяли на фронт, пусть даже и водителем грузовика. А то, что после обморожения ног он был отправлен в тыл, – это уже не имеет значения, об этом они помалкивают. Но ты! Тебе ведь с твоими припадками даже водителем быть нельзя!
– Равель мудрый человек: несмотря на войну он, прежде всего, предан искусству. Когда Лига защиты французской музыки боролась за то, чтобы запретить исполнение произведений немецких композиторов, он первым выступил против. Как можно запретить Баха! Бетховена, Шумана!
– Мясковский тоже призван. Служит в сапёрной роте.
– Я знаю, Наташа. С одной стороны, я восхищаюсь им, с другой – как это глупо и грустно: отправлять такого человека на пушечное мясо. Вот как государь бережёт лучших людей искусства! Сапёрные войска! Шестнадцать лет изучать гармонию и композицию, чтобы выполнять приказы по разминированию и плести провода вокруг минных полей! Кто скажет, сколько людей в их роте уже подорвалось во время отступления на своих же минах? Сколько раз их уже обстреливали?
– Спаси господи… И ради чего только это всё? Для кого он готовит минные поля? Для Фрица Крейслера?
– Крейслер… Какой блестящий скрипач… Виртуоз! Я читал, что и он был ранен казаками под Львовом ещё в сентябре. А теперь, поговаривают, уехал в Америку.
– Правильно сделал! Вот и я считаю, Серёжа: уедем! Уедем, пока не поздно! Мне страшно за Татьяну с Иринкой, сколько ещё это будет продолжаться? Десять лет беспорядки, лозунги, убийства, погромы, а царь наивно верит в святую Русь и в добрый народ, который любит его и почитает.
– Царь-то у нас сам по себе человек хороший, Наташа, просто он сидит в Петрограде и понятия не имеет о том, что происходит на улицах. Ему не докладывают, каждый чиновник боится тех, кто сверху! «Всё хорошо, но не очень; ситуация катастрофическая, но под контролем»!
– Не знаю, Серёжа. Слишком уж он медлил с нужными решениями – с разрешением собирать партии, Думу… Зато свободное искусство запретили, свободу слова запретили, рабочие и крестьяне творят что хотят. Как выросли цены на муку, на мясо, что же будет дальше? Чая совсем теперь не купишь: говорят, торговцы прячут его и продают только своим или тем, кто заплатит больше. Яйца Аграфена на прошлой неделе принесла тухлые; я отправила её возвращать, так ей ещё и нахамили. Говорят: «Отдавайте вместе с цыплёнком, тогда заменим!» А позавчера отправила я её в аптеку Ферейна за пилюлями для Татьянки. Я прекрасно помню: пилюли эти стоили рубль восемьдесят шесть, а тут вдруг – три двадцать!
– Стоило бы возмутиться.
– Она и возмутилась! Почему, спрашивает. «Да потому, что некогда мне с вами разговаривать!» – вот тебе и причина.
– Если боишься, я могу отправить вас, но сам не поеду. Здесь у меня много дел, к тому же нужно присматривать за Ивановкой, да и это ведь ненадолго – подумаешь, небольшие трудности. А вообще, Наташа, у нас ведь и правда есть Ивановка. Она прокормит в любое время. Вырастим свой хлеб, а понадобится, так и чай. Потерпи немного. Война, все терпят. Скоро наступит весна – в конце зимы жизнь всегда кажется тяжелее.
– А если тебя снова призовут?
– Ну так что ж. Пойду служить. Чем я отличаюсь от Мясковского?
Наташа всплеснула руками.
– Достаточно и того, что вы с Федей Шаляпиным каждый месяц отправляете на фронт огромные деньги. Серёжа, ты оторван он настоящих событий, ты не понимаешь. Ты сам, как царь, закрылся от жизни в Ставке! Пожалуйста, давай уедем. У меня нехорошее предчувствие. Сколько людей уже уехало! Я боюсь, могут закрыть границы, и тогда будет поздно, никого не выпустят.
– Наташа, здесь детям лучше. Re вот уехала – думала, что на несколько месяцев, а до сих пор не может вернуться. За границей сейчас опасно, к тому же как дети перенесут дорогу? Пожалуйста, не позволяй подобным мыслям слишком часто себя тревожить. Это нервная система шалит. Тебе тоже пошёл бы на пользу курс лечения, который прописал мне Даль.
– Как Мариэтта? Не писала?
– Писала, да. Ответила, что возвращается очень сложным путём: через Болгарию и даже, кажется, Грецию.
– Бедняжка… Долго её продержали в немецком лагере?
– Она почти не рассказывала. Приедет – расспрошу обо всём. Мы уже условились: я обещал побывать у её матери в Армении, можно будет совместить это с концертами в Баку – летом, если она успеет вернуться.
– Бедная, – снова вздохнула Наташа. – Это ж надо было: отправиться с рюкзаком по Европе как раз перед началом войны! Будто какая-нибудь православная святая! Странница! Как же её вызволили из лагеря?
– Эмилий подсуетился. Через каких-то знакомых, через связи – гётевские, юнговские…
– Вот Мефистофель, хорошо устроился! В то время как мы прячем Метнеров от немецких погромов, он читает научные труды в Швейцарии.
– Это не наше дело, Наташа. Ладно, друг мой, мне нужно идти: договорился встретиться с Сашей Скрябиным.
– Со Скрябиным? Смотрю, того и гляди, он станет тебе другом.
Сергей нахмурился.
– Вряд ли это возможно. Он хочет, чтобы я пообщался с господином Бемом, немцем, хозяином кухмистерской, в которой я встретил его прошлой весной. У того есть то ли знакомые, то ли какая-то информация, которая может пересекаться с историей Матвея. Скрябин сказал, этот Бем может быть нам полезен, чтобы восстановить Мотьку в должности. Казалось бы, как может помочь какой-то немец-трактирщик, но, по словам Скрябина, он ведёт дела с высокопоставленными людьми, с чиновниками и вообще, похоже, о многом осведомлён. Видимо, трактирщики – это те, у кого связей хоть отбавляй, причём самых неожиданных.
– Серёжа! Посоветуй Скрябину компрессы с мазями – постой, я где-то записывала… Что-то память подводит, забывать стала, куда шла, что хотела… Ах, вот же, положила как раз рядом: компрессы с мазью на основе серы. Это должно помочь. Танин доктор посоветовал, я специально спросила, что сейчас применяют от фурункулёза.
– Он уже год мучается с этим – думаешь, врач не прописывал ему?
– Не знаю. Но на него больно смотреть. Саша всегда так щепетильно относился к внешности, так переживал! В консерватории, помнишь, терпеть не мог свой курносый нос и постоянно придавливал кончик вниз в надежде, что тот опустится. А теперь у него фурункул прямо над губой, на лице. Ладно бы, можно было его одеждой скрыть, а тут…
– Если так и
