дальше пойдёт, доктор велит Скрябину избавиться от его роскошных усов. Н-да, неудачная шутка, прости, Наташа, не смотри так. Мне тоже его очень и очень жаль. Всё, поспешу, иначе опоздаю: с автомобилем теперь непросто. На прошлой неделе народ перекрыл Моховую – и не объехать. Пришлось оставить его и окольными путями плутать.
– Рабочие?
– Да нет, патриоты с манифестациями. Люди размахивали флагами, кричали «Ура!», оркестр играл гимн – всё как обычно. Ещё и плакаты такие… «Франц послушался Вильгельма, а Вильгельм подвёл – вот шельма!», «Сдал австриец русским Львов – где им, зайцам, против львов!», «Австрияки у Карпат поднимают благой мат!», «Немцы, с горя сев в Берлин, раздувают „Цеппелин“», «Поутру из Львова вышли, заночуем в Перемышле; скоро, скоро будет Краков – удирайте от казáков!» – и всё в таком духе. Тексты – Маяковского, плакаты – Малевича.
– Да, Серёжа. Вот как люди продвигают нынче своё искусство. Вот чем теперь славу свободного художника завоёвывают. Неудивительно, что после такого и «Чёрный квадрат» сочли искусством. Вот оно, новаторство. А ты со своей лирикой – с «Колоколами», с «Вокализом», с Третьим концертом… Разве стоит после такого удивляться, что тебя не признаю´т композитором. Эпоха не тем дышит, Серёжа. Не душой человеческой, не рекой, не сиренью, не колоколами. В наше время что поэты, что музыканты – прислужники политики и войны, сплошь иронизирующие насмешники-пересмешники, а не певцы прекрасного. Нет тебя среди них – сочти это за честь. Уж лучше так и остаться для всех пианистом.
* * *
Как только он свернул на Моховую, потянуло прогорклым запахом гари. Мимо пронеслась бригада пожарных, а над крышами показался чёрный столб дыма, который вырывался сгустками и плевками, кучевыми завихрениями и пульсирующей струёй. Проехав ещё несколько кварталов, Рахманинов оставил автомобиль и направился дальше пешком.
– Что за пожар? – поинтересовался он у бегущего навстречу студента.
Тот пожал плечами и, не остановившись, поспешил дальше.
– Вы не подскажете, что там горит? – спросил он у полицейского.
– Вам какое дело, идите, куда шли, – нагрубил полицейский, не удостоив Сергея взглядом.
Только выйдя на перекрёсток, он увидел, что горит кухмистерская Бема.
– Бедный господин Бем, он всегда был так добр ко всем, так приветлив! – слышались обрывки разговоров.
– Да, бесплатно раздавал детворе леденцовых петушков, а если капризничали – шоколад. И беспризорников кормил.
– Бродячих собак и бездомных кошек.
– Опять немецкие погромы!
– Нужно было вести себя осмотрительнее. Большинство немцев теперь прячутся, а то и вовсе выехали из Москвы.
– Это не погром, а умышленный поджог, говорят. Может, завистники…
– Да вы что? Неужели поджог?
– Да, я лично слышал разговоры полицейских.
– А где же сам господин Бем?
– Сгорел заживо. Дымом надышался.
– Господь с вами, что вы такое рассказываете! Вынесли его. Обгорел немного, да, но живой. Увезли в Первую градскую.
– Не в Первую градскую, а в больницу при богадельне Медведниковых.
– Не всё ли равно, милейший.
– Нет, не всё равно! Сравнили – разные стороны улицы! Сравните ещё Нескучный сад и Воробьёвы горы!
– Умер он, говорят, по дороге.
– Да вы что?!
– Сам слышал. Ожоги. Почти всё тело обгорело.
– Спаси господи, какой хороший человек был!
– Гимназистам за пятёрки книжки из своей библиотеки бесплатно отдавал…
– Что вы немцев-то восхваляете, лучше б своих похвалили!
– А что мне, жалко, что ли, если хороший человек.
– Правильно, и что, что немец! Развели кутерьму: свои, не свои… У нас все свои, кто в Российской империи живёт и на Российскую империю трудится. Подумаешь, немец. Будто раньше немцев не видали.
– Что вы врёте, почтеннейший! Не Бем это сгорел заживо.
– А кто?
– Брат его. Сурьёзный такой, унылый даже: он там официантом ходил, помогал.
– Не брат то! Слуга какой-то был. И не немец. Он же и без акцента-то разговаривал.
– Знаете вы прям много – брат, не брат.
– Да, знаю! Я в этом переулке уже сорок четвёртый год живу, а вы, небось, не местный, год как комнату сняли!
– И что?!
– А вот то!
– Надо же, бедный господин Бем, – услышал Рахманинов за спиной знакомый голос. – А ведь я мог бы и догадаться, что такое произойдёт. Добрый вечер, Рахманинов, – не отрывая взгляда от горящего дома, снял шляпу Скрябин.
Рахманинов обернулся, и у него перехватило дыхание: недавний прыщик, что воспалился у Скрябина над губой, стал огромным тёмно-лиловым абсцессом. Кожа вокруг огневика опухла и покраснела[36] – это уже не могли скрыть даже роскошные скрябинские усы. Кроме того, чувствовалось, с каким усилием Саша выговаривает слова и улыбается, пытаясь казаться беспечным.
– Добрый вечер, Саша, – выдавил Рахманинов, пытаясь не показывать виду, как его поразили изменения в скрябинском лице.
– А ведь я хотел, чтобы вы сами поговорили с ним, без передачи через третьи лица, без искажения фактов. Он сказал, что знает человека, к которому вы с Пресманом могли бы обратиться. Тот господин якобы располагал кое-какой информацией, но теперь… Надеюсь, Бем всё-таки жив.
Некоторое время они постояли бок о бок, заворожённо глядя, как огонь покрывает копотью наличники на окнах, жаля их своими острыми языками и разбрызгивая капли прожигающей ядовитой слюны.
– Вы верите в судьбу, Рахманинов? – невозмутимо поинтересовался Скрябин.
– В судьбу? – переспросил Сергей, удивившись. – Почему вы спрашиваете? Я верю в Бога и в музыку.
– Кто знает, может быть, это одно и то же, – не ответив на вопрос, продолжил Саша. – Прежде чем зародились религии, мир наполняли колдовство и мистицизм, знаки, шаманизм, предчувствия. Люди лучше чувствовали энергию планеты и были ближе к силам природы.
– Именно этими взглядами дышат ваши произведения, я знаю. Вы – композитор-мистик.
Скрябин пожал плечами.
– Музыка – самое мистическое из искусств. Её нельзя потрогать, нельзя предугадать. И в то же время, она – наш внутренний голос. Я верю в знаки, а значит, и внутреннему голосу верю. Неужели у вас никогда не сбывалось то, что вы предвосхищали в своих произведениях?
Рахманинов усмехнулся.
– Даже не знаю, что на это сказать. Я довольно часто вставляю траурный ритм и гармонии, но, как ни странно, всё ещё жив. Впрочем, Даль постоянно пророчит мне какие-то смерти. Правда, к сожалению или к счастью, не мою собственную.
Скрябин оживился.
– Разве этично говорить вам о вашей. Между прочим, спасибо, что познакомили меня с ним. Кстати, о предсказаниях. Я всегда плачу´ за квартиру двадцать седьмого числа за год вперёд. А Даль предупредил, что в этот раз хорошо бы оплатить комнаты только за полгода, то есть до двадцать седьмого апреля. Так, мол, будет гораздо лучше. Я невероятно благодарен ему: очевидно, хозяева снова решат нас выселить – не любят они большие и шумные семьи с детьми, где постоянно принимают гостей, читают стихи и дают домашние концерты. Хорошо, что он
