сказал: переплачивать в нынешнее время совершенно не хочется. Когда мы жили в добровольном изгнании в Швейцарии, переплаты ещё можно было терпеть, но теперь, когда идёт война, приходится во всём себя ущемлять. К тому же каждую копейку мы откладываем на обучение Юлиана, он из детей самый одарённый.
Сергей молча закурил.
– Вера так и не дала вам развода?
– Нет. Сказала, пока я жив – я его не добьюсь. Знаете, Рахманинов, когда мой отец уехал, обрёл новую жену и пятерых детей, я ненавидел его. Осуждал. А теперь и сам такой.
– Я не знал, что и вы росли без отца. Думал, хотя бы у вас было счастливое детство.
– Хм. Что ж, тётка и бабушка сделали всё, чтобы оно было таким.
– А как же мать?..
– Мама умерла, когда я родился. Она была талантливой пианисткой – много концертировала, даже будучи беременной и имея весьма шаткое здоровье. Я всегда хотел быть похожим на неё – чувствовал, что она ведёт меня по жизни, направляя даже с того света. Отец долго не горевал: сдал меня бабушке с тёткой, а сам уехал в Константинополь. Тогда мне казалось, он сделал это только потому, что был зол на меня, ведь мама умерла, а я – жив. Я был виноват в том, что родился. И за это же проклят.
– Отчего же вы прокляты? По-моему, у вас очень даже неплохо всё складывается. Вы – главный модернист и новатор, кумир музыкальной молодёжи.
– Я теряю детей одного за другим. Они не доживают и до восьми лет. Римма умерла в семь, я очень любил её. В той семье она была единственным человеком, который жалел меня, чувствовал и понимал. Говорят, над её могилой я кричал, рыдая в голос, но этого я совсем не помню. Может быть, это был не я? А потом умер и Лев – и тоже в семь лет. И ведь я даже не приехал на его похороны.
– Почему?..
– Из-за трусости, Рахманинов. Из-за преступного малодушия. Боялся, что бывшая жена обвинит меня, осудит. Не хотел с нею встречаться, только денег выслал. После похорон Риммы я боюсь кладбищ и гробов. Знаете, как это страшно – видеть мёртвым любимого ребёнка? Хоть бы вам не довелось этого узнать. Иногда мне становится страшно. Не то слово, я очень и очень боюсь! Вот и Даль сказал, что надо мной висит проклятье, только почему расплачиваюсь за него не я, а мои дети?
– Саша, какие проклятия, вы просто очень впечатлительный и много надумываете.
– Ха! Это говорите мне вы, а ведь вы и сам такой.
Рахманинов выдохнул дым и, откашлявшись, бросил в урну сигару.
– Больше всего я переживаю за Юлиана: в этом году ему тоже исполнилось семь. Юлочка такой талантливый и при этом такой ранимый, такой поэтичный, такой неземной… Пальцы матери он называет мелодичными, а по вечерам его не уложишь спать: он уходит в сад – непременно один, ложится спиной на козырёк собачьей будки – и невозможно увести его оттуда. Говорит: «Я должен сперва напироваться звёздами». Я уверен, однажды он напишет нечто ещё более грандиозное, чем «Мистерия», которую я обдумываю вот уже десять лет. Только бы он пережил этот страшный возраст.
– Всё будет хорошо, Саша! Не думайте о плохом.
– Меня вот что тревожит, Рахманинов. Даль подарил мне семь лет назад одну гравюру – до того странную, что я повесил её в своём кабинете и постоянно рассматриваю. На ней изображён красивый худой мальчик, выброшенный волнами на скалы. Как-то раз мы с Далем беседовали об этой гравюре, спорили даже, и я спросил, почему он решил подарить её мне. Николай Владимирович ответил, что и сам толком не знает, просто я, мол, соединяю в музыке стихии, вдохновляясь ими. Вот и его заворожила стихия воды на этой гравюре – её обрамлённая водной плотью ненасытная душа, которой непременно, век за веком нужно зачем-то набивать утробу человеческими жизнями. Но вот что страшно: в тот же год родился Юлочка, и чем он становится старше, тем больше походит на мальчика с гравюры. Кроме того, Юлиан ведь отмечен родимым пятном на лице. Знаком судьбы. К добру этот знак или нет? Только бы пережить ему этот год: я боюсь, произойдёт что-то страшное.
– Не переживайте, Саша! И не повторяйте этих жутких слов. Я помолюсь за вашего сына. С ним непременно будет всё в порядке. И в этом году, и в следующем. Только вы и о своём здоровье заботьтесь. Наташа попросила посоветовать компрессы с серной мазью.
– Эх, и вы заметили моё «украшение». Что ж, мне врач прописывает ртутную мазь, но попробую и серную, благодарю. Это всё ерунда, мне уже чистили огневики в Швейцарии, а теперь вот я научился справляться и сам. Кстати, плёвое дело, просто не нужно бояться, ну и разве что потерпеть немного. Врач, правда, запрещает мне давить самому, перестраховывается. Называет носогубный треугольник треугольником смерти. Говорит, над губой даже обычные прыщи ковырять ни в коем случае нельзя: якобы заражение может легко попасть в мозг. Чушь! За свою жизнь я уже выдавил столько прыщей, что думаю, он просто хочет лишний раз заработать на доверчивых пациентах. Действительно, зачем разрешать им давить огневики самим, когда можно вскрыть какой-то несчастный чирей в кабинете, взяв за это как за полноценную операцию! А потом ещё и за перевязки неделю получать.
– За вас-то, Саша, я спокоен, вы и в консерватории руки мыли после каждого урока. И клавиши протирали с одеколоном. Но всё же не пренебрегайте: врачу, пожалуй, виднее.
– Со мной ничего не случится: я должен ещё долго жить для осуществления моей «Мистерии». Знаете, а ведь я уже договорился о покупке земельного участка в Индии! Мы устроим настоящее представление! На самом берегу Ганга! Объединим воду, чтобы она не забирала больше людские души, музыку, слово и свет. Будет петь хор в семь тысяч человек, и все народы мира примут в нём участие! Моя «Мистерия» остановит войны, искоренит жестокость, перенаправит космические потоки и замедлит движение Земли. Она ведь задумана почти как ода «К радости» в Девятой симфонии Бетховена, только в наше неспокойное время этой оды уже недостаточно. Поэтому я пойду дальше! Я построю храм музыки, который соединит землю, воду и огонь! И сдружит наконец людей – всё человечество в его стремлении к свободе. Мой храм станет прообразом русской соборности, и там, на священном берегу Ганга, где черпают энергию монахи, будут звучать колокольчики и колокола. Ваши «Колокола», Рахманинов! Они тоже прозвучат там!
– Довольно утопическая цель.
– Моя цель – не музыка. Непрерывный рост творчества во всём мире
