из Германии через Швецию и Финляндию. О женщинах правительственной элиты, помогающих в уходе за больными в крымских госпиталях, о прослойке молодых евреев, чьих родителей выслали и которые теперь идут в бомбисты, потому что не могут ни получить образование, ни устроиться на службу. О нехватке полиции ворчат – вместо полицейских, мол, по улицам теперь ходят военные и чуть что орудуют штыком. Но больше всего сплетен о Распутине. Будто императрица всё ему прощает, потому что верит в его способности к целительству и считает чуть ли не божьим человеком – он ведь облегчает муки цесаревича Алексея. Поговаривают, Распутин пытается убедить царя выйти из войны, ворчат на императорское бездействие и наивность. Ещё ходит молва, что английские шпионы хотят Распутина убить – Англии, мол, не выгодно, чтобы Российская империя выходила из войны, а он царя на это подстрекает. За Распутиным, говорят, следят, но, представьте себе, только днём! А ночью – нет, хотя ведь именно ночью обычно происходит самое… Вы не слушаете?
– Да, по правде сказать, мне это совершенно не интересно, – признался Рахманинов.
– Что ж, – обиженно вздохнула Мариэтта, – давайте поговорим о чём-нибудь другом. Вы не голодны? А то мы могли бы вернуться в дом – мама наготовила столько армянских блюд, что мы и не съедим это всё без вас.
– Ужин отменный, спасибо, милая Re! Фаршированные баклажаны и сарма – просто объеденье! Похоже, мне нужно прекращать готовить макароны: пора учиться заворачивать мясо в виноградные листья. Но если я съем ещё хоть кусочек, я лопну. Давайте лучше подольше посидим на крыльце. Всё здесь источает запахи – тёмная, переспелая черешня, которую вы сушите на козырьке крыши, абрикосовые листья, смола с мёртвыми муравьями, чешуйки кипарисовых хвоинок и паутина лунных лучей.
– Вы почти поэт! Знаете, правда, пойдёмте в дом: я всё забываю отдать тетрадку стихов, которые выписала для вас в дороге. Там Бальмонт, Северянин, Белый, Блок…
– Вы же знаете, я не люблю символистов, – сочувственно улыбнулся он.
– Северянин не был символистом! Прочтите! Для романсов его стихи даже очень подойдут!
– Давайте ещё немного подышим ночным воздухом, милая Re. Потом отдадите.
– Между прочим, вы давно обещали мне какой-то важный разговор. И не хотели начинать его, пока я не вернусь. Вот я вернулась, я здесь. – Она кокетливо повела бровью.
– Да. Тогда я хотел поговорить о смерти, но теперь всё не могу перестать думать о Скрябине. Где он теперь? Не могли же его мысли, идеи – всё, что было заключено в руках, в сердце и в черепной коробке, – просто истлеть, самоуничтожиться?
– Разве вы хотите жить вечно? – улыбнулась Мариэтта. – Я немного моложе вас, мне пока труднее бояться: тем, кто моложе, всегда кажется, что смерть слишком далеко. И всё же, как только приходит осознание, что непременно умрёшь, – ясность этого факта преследует неделями. «Все умирают – и я умру». Вы правы, в этот момент становится непереносимо страшно. Как странно: две тысячи лет смертью утешались, а теперь именно этого и боятся.
– По-моему, совсем не утешались. Наоборот, запугали до одури всякими адами и чистилищами, – поразмыслив, ответил он. – Личного бессмертия я никогда не хотел. Человек изнашивается, стареет, под старость сам от себя устаёт, сам себе надоедает, а я себе и сейчас уже надоел. Но если там что-то есть – это страшно. Знаете, в юности я часто беседовал о смерти с моей кузиной Татурой. Даже просил её поставить на мою могилу каменную плиту – мне этого тогда непременно хотелось. Шутил, что она должна распустить волосы, чтобы стать похожей на Офелию, и читать слова романса «Сон», посвящённого ей, а после – отправиться на концерт в частную оперу, где я числился дирижёром без дирижёрского места, и метать молнии, и произносить проклятия в адрес погубивших меня.
– Не думала, что вы такой злопамятный.
– Это Скрябин открыл мне глаза на некоторые вещи. Он ведь с детства мечтал стать пианистом – и не стал только лишь потому, что переиграл руки. В конце концов он возненавидел фортепианные концерты, и знаете, почему?
– Почему?
– Больно находиться в зале, вот почему. Два часа наблюдать, как играют другие, может быть, менее талантливые. Видеть и понимать, что они на сцене, а ты – нет. Ты тоже мог бы быть там, но никогда не будешь.
– К чему Скрябину так размышлять, он ведь играл концерты!
– Играл – и достиг славы композитора, но не славы пианиста, о которой мечтал. Я же мечтал стать композитором, а стал пианистом – и здесь мы с ним похожи. Различие лишь в том, что он всегда в себе был уверен, а я… Я страдаю от комплекса неполноценности, милая Re, потому что один стою вне направления, один не говорю нового слова, один пишу как эпигон. Я знаю, об этом только и говорят за колоннами.
– Ну что вы, Сергей Васильевич! Я буду всегда вас поддерживать, и вы обретёте веру в себя. Вас нужно часто хвалить! Много. Постоянно. На ваших концертах всегда овации, поклонники, а вы сомневаетесь! Это, я думаю, от нехватки похвалы!
– Спасибо вам, дорогая Re. Может быть, вы правы. Это ведь как кислород: после концерта поаплодируют, согреют душу – и хотя бы полчаса я могу чувствовать себя творцом. А без этого как? Я отшучиваюсь, но в глубине души рыдаю над собой, а сейчас уже даже и слёз нет – одна пустота. И не я один – Лев Толстой об этом же сокрушался. Всё вспоминал об одном музыканте, который умер оттого, что его не хвалили. Вот и я, наверное, умру по той же причине. Как же вы не боитесь смерти, Re, поделитесь со мной? Это же так дико, только представьте: ведь однажды и нам с вами придётся умереть! Мы уйдём, а мир останется. Он будет бурлить, как прежде, но мы уже не увидим, что с ним станет, как изменятся улицы, по которым мы раньше бродили, что станет с этим виноградом, с этим домом? Разрушат ли фасад, уничтожат ли виноград – или за ними будет ухаживать новый хозяин?
Мариэтта посмотрела на него – и испугалась. Таким родным и близким вдруг стал этот сухой, горьковатый запах табака, эти сутулые от многолетних занятий плечи, эти острые скулы и болезненные впадины щёк, этот взгляд в темноте, совершенно равнодушный к жизни. И в этом потускневшем взгляде, который невозможно пробудить ничем живым, ничем человеческим, оказывается, живёт страх смерти! У неё перехватило дыхание.
Мариэтта попыталась вдохнуть – и не получилось. Казалось, будто она нырнула к озёрному дну, преодолевая мрачные кущи водорослей,
