раздвигая склизкие стволы кувшинок у кромки подводного леса. И теперь, изо всех сил оттолкнувшись от дна, пытается всплыть, но плотная, тяжёлая толща воды давит на неё тысячей мешков, лежащих на одной-единственной, ветхой, хрупкой, разваливающейся телеге с тонкими осями. Не получается теперь всплыть – её придавило этими невидимыми мешками ко дну. Беспорядочно пытаясь грести, Мариэтта снова и снова отталкивалась ногами, но всё тщетно. Воздуха! Но вдыхать нельзя, иначе вода заполнит лёгкие. Станет огнём, испепелит, сожжёт, разорвёт изнутри. Как хочется ещё хотя бы раз вдохнуть, чтобы снова почувствовать ноздрями мягкий ветер и запах далёкого костра на берегу.
И она вдохнула: порывисто провела по короткому ёжику жёстких, но, оказывается, таких мягких волос. И увидела, как вишнёвая краска начала заливать его лоб, виски, уши, скулы, уголки рта, скошенный подбородок… Да, может быть, в темноте этого и нельзя было увидеть наверняка, но она чувствовала, что его сердце заколотилось быстро-быстро – так, что Рахманинов сглотнул, пытаясь замедлить сердцебиение.
Зло сверкнув глазами, Мариэтта выпалила:
– Как жестока и бездушна, должно быть, ваша жена, раз не чувствует, не понимает вас!
Рахманинов резко повернул голову, но тут скрипнула дверь, и в жёлтой полоске света появилась мать Мариэтты с огромным латунным подносом.
– Сергей Василич, чай! Что ж ты, Мариша, гостя голодным оставила, не угощаешь совсем!
– Спасибо, ну куда ещё чай, в меня уже не влезет! – жалобно посмотрел он на хозяйку дома.
– Нет-нет, вы сидите, беседуйте – и по глоточку, по глоточку за разговорами-то. А вот и фисташки ваши любимые: насобирали, наготовили с Маришей про запас к вашему приезду. Отвлекитесь немного да и погрызите. Одну, другую – это ведь не еда, разговорам не мешает.
Оставив поднос на низком столике, женщина вернулась в дом.
Запоблёскивали в свете керосиновой лампы стеклянные стаканчики с чаем, над которыми тянулись тонкие, будто сигарные, струйки пара, запестрели разноцветными маячками вазочки с вареньем, тарелка с сушёными персиками, начинёнными вместо косточек засахаренными орехами, и огромное расписное блюдо фисташек, жаренных в соли.
Увлёкшись ими, Рахманинов засмеялся:
– За фисташками страх смерти куда-то улетучился, вы не знаете куда?
Re попыталась улыбнуться, но улыбка вышла печальной.
На следующее утро, провожая Сергея на вокзал, они с матерью передали ему большущий кулёк фисташек – как средство от страха смерти.
* * *
Гигантской пёстрой змеёй между серых камней домов ползла очередь. Её массивный тяжёлый хвост, покачиваясь из стороны в сторону, тянулся вдоль 1-й Мещанской и сворачивал в Адриановский переулок.
– Где конец этой очереди? – теряя терпение, поинтересовался Сергей, проходя мимо еле продвигавшейся толпы. И тут же пожалел. Десятки глаз – равнодушных, бессмысленных, злобных, алчных, сумасшедших, погасших, болезненных, сочувствующих – впились в него, сверля и прожигая осуждающими молчаливыми взглядами. Лучше бы он продолжил идти, не спрашивая, и нашёл бы конец очереди сам.
– Это вам надо в Адриановский, а потом на 2-ю Мещанскую. Дальше не знаю, как там люди налипли, – пробубнил наконец какой-то мужичок. Казалось, в этой толпе он единственный смотрел на Сергея дружелюбно и даже весело, с каким-то задорным любопытством.
– А куда все стоят-то? – спросил Рахманинов шёпотом у мужичка. – Ни пройти, ни обойти.
– В лавку Василия Перлова.
– За сахаром?
– Ага.
– Хм, а почему столько народу? На Малой Лубянке по пять фунтов в одни руки дают у Келарева.
– У Келарева! Вы, товарищ, не иначе как из Могилёвской ставки прибыли, понятия не имеете, что в Москве делается! У Келарева сахар раскупили за три часа, ничего не осталось, был я там. Народ сразу к Сухаревой башне повалил – слух прошёл, что в магазине Капырина по три фунта дают на человека, но и там уже всё разобрали. Надеюсь хоть здесь успеть. А вам что, сахар не нужен, раз очередь не торопитесь занимать?
Рахманинов растерянно посмотрел на мужичка и промолчал.
– Как хотите, останетесь на Пасху без кулича, – обиделся мужичок.
– Сергей Васильевич! – окликнул Рахманинова какой-то человек и, отделившись от толпы, направился к нему.
Прищурившись (зрение в последнее время подводило), Сергей узнал в худощавом, мрачном господине Даля.
– Николай Владимирович, это вы!
Тот бесцеремонно подхватил Рахманинова под локоть и, понизив голос, заговорщически сказал:
– Отойдём, здесь беседовать не стоит.
– А ваша очередь как же?
– Ничего, я занял место, его поберегут в моё отсутствие. Идёмте, я уже несколько дней ищу вас, – тихо сказал Даль, большими шагами двигаясь к арке, которая уводила с улицы в тёмный, пахнущий затхлой сыростью двор. – Я думал, вы уже уехали.
– Уехал? С чего бы? – удивился Рахманинов.
– Многие уезжают, – пожал плечами Николай Владимирович.
– У меня нет таких планов.
– Послушайте. – Даль с многозначительным видом сжал его локоть. – Это, конечно, не моё дело, но я хотел бы попросить вас кое о чём. Так уж вышло, что я имел честь беседовать с вашей женой: давеча встретил её на Страстном бульваре. Думал даже зайти к вам, но уже темнело, а у меня в тот вечер были важные дела. – Он ещё больше понизил голос. – Наталья Александровна призналась, что боится и хочет уехать хотя бы на некоторое время. Простите, что рассказываю секретные для неё вещи, но она плакала – уж очень переживает из-за всего, что происходит вокруг. Ей страшно за детей и за вас – о себе она думает меньше. Сказала, вам опять приходила повестка. Что же, впервые в жизни я радуюсь крайне неудовлетворительному состоянию вашего здоровья! И как же хорошо, что благодаря ему вас сочли непригодным для службы! Впрочем, шутки шутками, но Наталья Александровна была так взволнована, Сергей Васильевич! Когда она говорила о повестке, её всю трясло! Жаловалась на друзей и знакомых, которые осуждают вас с Метнером, считая чуть ли не предателями родины только лишь за то, что вы сидите за роялями, а не в окопах, и не по трусости или увиливанию от долга, а по признанной самим же военным присутствием причине.[37]
– Добровольно я не уеду, – твёрдо сказал Сергей. – Разве только если увезут силой.
– Сергей Васильевич. – Голос Даля был взволнованным. – Послушайте моего совета: уезжайте. Я не шучу. Я ведь не предлагаю покидать Российскую империю навсегда, но хотя бы на год-два – поверьте, это необходимо.
– Опять неблагоприятные прогнозы? – устало поморщился Рахманинов.
– Я не могу рассказать обо всём, что видел, но поверьте, так будет лучше для вас. Через пару-тройку лет вы не узнаете этих мест. Какие там очереди за сахаром – многие из ваших знакомых будут голодать, сами вы станете здесь врагом народа, а ваши сочинения запретят. Пожалуйста, последуйте доброму совету человека, который относится к вам со всей
