душой: пожалейте Наталью Александровну, подумайте об Иринке и Татьяне – уезжайте, пока не изменятся обстоятельства. Здесь вы в опасности.
– Вздор какой! – рассердился Рахманинов. – Порой, кажется, вы злоупотребляете моим доверием. Что за сумасбродные идеи? Это у вас, верно, от паники или от нехватки питательных веществ. От недостатка глюкозы в крови – вы же говорили, что она подпитывает мозг и нервную систему! Теперь я понимаю, отчего такие очереди за сахаром! Уехать?! Бросив Ивановку – единственное место на земле, где я счастлив и где могу спокойно работать?! И это притом, что я вложил уйму денег, дабы выкупить её! И сейчас – в который раз – трачу последние средства, лишь бы сохранить поместье от посягательств чиновников и социалистов!
– Ивановка сгорит, Сергей Васильевич. Да, ваша любимая Ивановка. Вам необходимо как можно скорее продать её и сейчас же уехать – поймите, так нужно. Потом будет поздно.
– Я не верю вам, – прошептал Рахманинов. – Не верю! Вы не в себе!
– Сергей Васильевич! У вас, кажется, может начаться припадок, вам нужно домой. Идёмте, я провожу.
– Ваши предсказания похожи на бред! Что может произойти такого, что заставило бы меня бросить всё, что я люблю?
– А детей своих вы разве не любите? А Наталью Александровну? – взвешенно спросил Даль. – Знаете, я прежде и сам не верил предсказаниям. Но разве вы забыли историю с квартирой Скрябина? А ведь это я посоветовал ему не оплачивать комнаты на год вперёд.
– Значит, вы знали? Знали, что он умрёт?! – Он сорвался на крик и с силой оттолкнул Даля. – Почему же вы не предупредили? Его! Меня!
– Нет. Я не думал, что может случиться такое, – ответил Николай Владимирович, спокойно взглянув на Рахманинова и оправив воротник пальто. – Но я чувствовал. Теперь же я не просто чувствую, я знаю это, понимаете? Вы слушаете? У меня теперь слишком много страхов. Рассказать вам, какие это страхи? Вы можете не верить – воля ваша, дорогой Сергей Васильевич. Но мой долг предупредить – с некоторых пор я чувствую на себе ответственность за вашу жизнь. Вы можете считать меня фанатиком, сумасшедшим – кем угодно, и всё же я поделюсь своими соображениями. Присядем? Здесь нам точно никто не помешает. Слушайте.
Это случилось в 1891-м, за год до того, как вы окончили консерваторию. В то время Николай Второй, будучи ещё цесаревичем, путешествовал по Японии и, как вы, вероятно, знаете, в апреле на него совершил покушение японский фанатик. Но самое интересное, что за день до этого цесаревич отправился прогуляться в одну из бамбуковых рощ за городом, где случайно – или не случайно – набрёл на уединённую хижину буддийского монаха. Монаха звали Теракуто. По словам местных жителей, он славился тем, что видел отдалённые события и предсказывал судьбы. Он принял у себя цесаревича, и Николай – развлечения и шутки ради – попросил Теракуто поведать о том, что тот видит в его судьбе. Монах не хотел заглядывать в будущее, но цесаревич так настаивал, что он сдался. Полистав Книгу Перемен И цзин, написанную ещё в третьем тысячелетии до нашей эры, Теракуто сказал:
«Пусть не смущает тебя, что твой Бог не тот же, что и мой. В мире существует множество народов, и все они восхваляют одних и тех же богов, просто на разных языках. Два венца я вижу над твоей головой: один – зелёный, из трав земных, из человеческих благ и почестей, другой же – белый, облачный венец Абхирати. Померкнут травы в зелёном, тленном венке; облачный же венец в ночи загробной засветится светлячками звёзд, и долг твой – вынести испытания и защищать свой народ даже ценой собственной крови. Даже ценой отречения от трона, согласно священному вращению круга жизни и цикличности событий в совокупности всех миров, пребывающих в вечном движении и видоизменении. Так уж предрешено, что, когда ты лишён будешь жизни, падёт и твоя держава, но лишь для того, чтобы вновь взойти, как восходит из тёмной воды хрупкий, но сильный лиловый цветок лотоса. Великие бедствия ждут тебя и твою страну, ты отдашь жизнь, защищая своих детей и народ, и ни один из тех, кто клянётся сейчас в верности, не вступится за тебя. Я говорю, будущий император: не собирай разноцветные камешки у глубокого ручья, не верь прозрачной воде: она слишком быстра и слишком темна на стремнине. И всё же оставайся кротким, ибо именно человеколюбие вернёт твоей державе силу. Загорится огнём река – и огонь искупит кровь, которая будет принесена в жертву. Своей жертвой ты прикроешь народ, как саван прикрывает непристойную наготу покойного, как медяки покрывают глаза мёртвых, как снег усыпляет смёрзшуюся землю. А теперь ступай, будущий император, не отвлекай меня, но и не забывай, что я сказал тебе».
– Это сказки, – проговорил Рахманинов скептически, ухмыльнувшись. Однако же его улыбка была не такой уверенной, как голос.
– Моё дело сказать, Сергей Васильевич, а там уж как знаете. Я прежде и сам не верил в подобные вещи, но увлечение восточными практиками и арабской медициной сделали своё дело. Со временем я и сам думаю отправиться в Баку, а там, если даст Бог, в Персию или в Малую Азию, а то и на север Африки к магрибинцам для изучения целительства с точки зрения оккультизма – я мечтаю об этом с юности. Скажу ещё напоследок, что вовсе не ради сахара стоял я сегодня несколько часов в очереди. Я знал почти наверняка, что больше не увижу вас – и не играет здесь роли, уедете вы или нет. Я искал вас, чтобы проститься и, как и обещал, хочу подарить кое-что.
Даль расстегнул сумку и, покопавшись в ней, вынул льняной мешочек, перехваченный обрывком лоскута.
– Этот камень называется сабадж. На фарси – шаба, а на русском – гагат. Сабадж не считается драгоценным: напротив, бусы из него настолько низкосортны, что их надевают на шеи даже ослам. Знатные же господа вытачивают из сабаджа палочки для сурмления век, поскольку гагат не окисляется. Правда, он весьма маслянистый, горит в огне и, я слышал, даже воспламеняется на солнце, выделяя запах нефти, которая, к слову, полезна при болезнях глаз, а вы, Сергей Васильевич, давненько уже жалуетесь на ухудшение зрения. Сабадж, кажется, и есть не что иное, как окаменевшая нефть. Он напоминает чёрный воск чираг-санг, который в Фергане называют светильным голышом, и чёрную гальку, которой там топят печи, и золу, которой отстирывают одежду. Сабадж привозят с восточной цепи холмов, окружающих Мёртвое море. Одни говорят, будто эти камни находят в заболоченных низинах, в чёрной зловонной земле;
