меня осталась ещё небольшая часть денег – около тридцати тысяч, минус долговые обязательства за поместье, – это, конечно, кое-что, особенно если я смогу дальше работать и зарабатывать, но всё происходящее вокруг на меня так действует, что я и заниматься не могу и, боюсь, закисну совершенно. Все окружающие советуют временно из России уехать – хотя бы ради того, чтобы работать. Но куда? И как? И можно ли?
– А вы бы спросили у Лександра Ильича. Зилоти то бишь. Помните, знакомый у него был, Терещенко, что ли… Как его звали-то…
– Михаил Иванович?
– Не помню. Наверное. Вот может, попросить Лександра Ильича-то посоветоваться с этим Терещенкой? Ему, небось, с горы, видней. Вы человек видный, знаменитый. Может, и можно рассчитывать получить паспорт на выезд с семьёй за границу? Всё равно куда! Куда-нибудь. Может, заодно и меня прихватите. Здесь вам опасно находиться, послушайте меня, Сергей Василич. Я-то крестьян получше вашего знаю, что у них на уме – один чёрт разберёт. Сегодня они улыбаются вам, а завтра… Подговорят их люди ушлые, где надо – задобрят обещаниями, а то и монетой. Крестьяне подожгут имение, а вам куда с Натальей Александровной-то, с Иринкой, с Танюшей? А могут ведь и убить. Вешают одного за другим помещиков, избивают до смерти. Кого в колодце находят, кого в подполе. Вы хоть газеты-то почитайте, что делается. Оглядитесь вокруг.
– Думаете, стоит и правда написать ему?
– Вы спроси´те, можно ли получить разрешение к июлю. Побыстрее бы вам. За спрос-то денег не берут. И узнайте, можно ли взять с собой оставшиеся средства. Или часть. И какую. Ведь всё ваше состояние, Сергей Василич, находится здесь, что с ним будет? Я боюсь что-то за вас. И страшно, что ни спасти, ни поправить ничего теперь уж и нельзя. Вы три недели бегаете по инстанциям с долгами и пробуете отделаться от всех этих, кто имение хочет у вас отобрать. Только мучаетесь, а вам и без того здоровье поберечь бы надо. Если что случится, куда вы пойдёте с семьёй-то. В городах и то штыком закалывают да расстреливают семьями, а в уездах и подавно. Поговорите!
– Поговорю. Спасибо тебе, Аграфена.
– Да о чём бы то речь, Сергей Василич. Лишь бы хорошо всё было. В Ивановке любят вас, но смотрите, какие настроения-то в обществе бродят! Они ж не думают, люди-то, что завтра можно жить хуже, чем сегодня. Старые порядки бы разрушить, снести всё, выкорчевать, а как дальше жить – это они потом только соображать начинают, когда уже всё развалили. И то не всегда. Как Бог пошлёт – так и живут. Пойду-ка я водицы ещё подолью вам в самовар. Вы смотрите не замёрзните: сырость-то какая – весенняя, болезная. Давайте одеяльце вам принесу, погодите.
– Да не нужно, Аграфена, спасибо тебе!
– Ну хоть полушалок на колени накиньте, зябко-то как, застудитесь! Вот, возьмите мой. Ноги нужно в тепле держать. А то сидите тут в саду – влажность кругом… А потом на здоровье жалуетесь.
– А ты как же без полушалка?
– А я всё равно в дом иду. Не замёрзну.
– Спасибо, спасибо.
Аграфена по привычке присела, кланяясь, а Рахманинов посмотрел на потемневший в сумерках фасад дома, заросший ползущей вверх зеленью, добравшейся уже до самого фронтона и карнизных планок.
«Край ты мой заброшенный, край ты мой, пустырь, сенокос некошеный, лес да монастырь…» [39] – прошептал он. И заплакал.
* * *
Уже почти час Мариэтта ждала, облокотившись о спинку скамейки.
По коже то и дело пробегал озноб от действующего на нервы писка комаров. Монотонно гудя, они летели на ржавый отсвет фонаря и с неприятным пощёлкиванием бились о стекло, пытаясь зачем-то добраться до лампочки. Лампочка была недосягаема, и раздражённые комары переключались на Мариэтту, так что ей приходилось время от времени отмахиваться.
К вечеру всё ещё возвращалась прохлада: её приносило ветром с гор, которые синели в сумерках позади строгих и мрачных, почти кладбищенских, крон.
«Интересно, это кипарисы или туи? – думала Мариэтта, пытаясь разглядеть шишечки в тёмной хвое. – Круглые коричневые мячики с трещинками – кипарисы. Зелёные мелкие звёздочки – туи. Ну где же он? Времени осталось полчаса-час – потом придётся возвращаться в номер».
Наконец на залитой тусклым светом аллее появилась долговязая сутулая фигура. Это был Рахманинов. Весь в белом, издалека он казался одним из вытянувшихся лунных пятен, сползающих на землю сквозь тени затаившихся, неподвижных листьев тополей. Единственное, что выдавало его земную сущность, был портфель, в котором, наверное, лежали ноты.
– Милая Re, долго вы ждёте? Простите, что задержал вас: ко мне всё подходили, подходили после концерта – и ни конца, ни края этой очереди, словно я – сахар в лавке Келарева. Вы одна? – поинтересовался Рахманинов, хотя ответ и без того был очевиден.
– Вы же видите, что одна, Сергей Васильевич. – Re смутилась и рассердилась на себя: будто она виновата в том, что ждёт его уже час, отвлекая от важных дел и ещё более важного отдыха после концерта. А вообще, мог бы и поспешить: кто, в конце концов, важнее – она или эти зеваки, рвущиеся в артистическую поздравлять с неизменным успехом, будто это уже не стало обыденностью.
С полминуты они помолчали, слушая мерно покачивающийся многоголосный гул сверчков, кузнечиков и цикад.
– Вы пришли без мужа? Где он? – наконец спросил Сергей.
Re вздрогнула. Откуда он узнал? Она ведь сама хотела рассказать.
– Ждёт в номере.
– Он не обижается, что мы беседуем с вами вдвоём, без него, притом что вы только-только поженились?
Мариэтте послышался в вопросе вызов.
– Ваш муж, вероятно, до крайности влюблён, раз не побоялся отпускать вас одну ждать в темноте какого-то мужчину. – Его голос звучал холодно и отстранённо. Казалось, мыслями он был далеко отсюда – наверное, до сих пор на концерте, а может, в будущих своих сочинениях.
– Не какого-то, а вас, – поправила Re. – Мой супруг бесконечно любит вашу музыку, разве он стал бы перечить?
– В таком случае он, думаю, был бы рад познакомиться. Что же он не удивился, не спросил, отчего вы не позвали его с нами – третьим-не-лишним?
– Он знает, что я… – Мариэтта запнулась. – Что вы очень мне дороги.
Не ответив, Рахманинов повозил подмётками по крошке гравия.
– Вы посвятили последний сборник Кошиц, – тихо сказала Мариэтта. – Шесть романсов. Почему?
Рахманинов пожал плечами.
– Почему не мне, а Кошиц? За что ей такая честь? Ведь это я подбирала стихи… с такой душой. И вы… говорили, что хотите видеть меня, где бы я ни была. И подписывались: «Искренне преданный вам»…
– Так и есть, – грустно взглянул
