другие же[38] – что они водятся в пустынях, где огонь воспламеняет нефть и живут злые дэвы. Я же думаю, что и те, и другие правы, поскольку наверняка это один и тот же минерал. В чём заключается его магическая сила, я не берусь объяснять, но надеюсь, она себя обнаружит – для этого достаточно носить его при себе.
– Николай Владимирович… – скептически вздохнул Рахманинов.
– Можете не верить, – пожал плечами Даль, – но, так или иначе, здесь, на родине, этот камень пролежит без пользы и всё равно не поможет: вам нужно уезжать. Вот и Наталья Александровна то же самое чувствует. Будете противиться – навредите и себе, и своей семье. А там уж, куда бы вы ни отправились, этот талисман сможет лечить боли и припадки вместо меня, и пока он с вами, вы будете жить долго. Только не теряйте его, ибо с ним вы потеряете и здоровье. А может, и что-то более важное. Думайте, дорогой Сергей Васильевич. Думайте – и уезжайте. Не поминайте лихом! – И Даль, вложив в его ладонь мешочек, задержался на мгновение, а затем, резко развернувшись, зашагал прочь.
* * *
– Сергей Василич! Сергей Василич!
Рахманинов вздрогнул и поднял голову. У крыльца стояла Аграфена и выжидающе заглядывала в его лицо.
– Поговорить надо, Сергей Василич!
Ветер, который почти утих к сумеркам, прокатил по столу ёжики тополиного пуха – Рахманинов смахнул их с нотной тетради. Работая, как обычно, в саду, он, видимо, задремал: в последнее время постоянно хотелось спать. Даль говорил, что это из-за расстройства нервной системы, которая пытается защитить себя, спрятавшись в сон, как улитка в раковину или как страус, прячущий голову в песок.
– Сергей Васильевич, вы в порядке? Вы не заболели? Вы слышите меня?
– Да, да, Аграфена, что случилось? – Отодвинув кресло, он встал.
– Сидите, Сергей Васильевич, зачем вы поднялись. У вас и так суставы хандрят. Давайте, наоборот, я чаю вам подолью, самовар ещё не остыл.
– Вы поговорить хотели.
– Да, Сергей Васильевич, я вот о чём… – Аграфена переминалась с ноги на ногу. – Дело серьёзное. Встретила я сейчас по дороге от станции двух крестьян – Тимофея Трофимыча и Илью Фёдорыча. Они сказали, что приезжали сюда, пока ни нас с вами, ни Натальи Александровны не было, какие-то люди. Вроде как из города: нарядные, чистенькие, выглаженные – как при параде, словом. Бог их разберёт, кто они – чиновники или рабочие из канцелярии какой, а может, и служивые в гражданском, – ни Тимофей Трофимыч, ни Илья Фёдорыч не знают. Всё поместьем интересовались и о хозяевах спрашивали что-то уж больно с пристрастием. Как, мол, крестьяне тут живут, не обижает ли барин. Так и сказали – барин. Ну, Тимофей Трофимыч и Илья Фёдорыч народ сообразительный, смекнули, что дело нечисто. И давай сразу, на всякий случай, в штыки: «Какой барин, в нашем уезде таких нет, крепостное право уж сколько лет назад отменили». Хозяин, дескать, есть, но вы, товарищи, не путайте. Наш Сергей Василич – именно хозяин, а не помещик какой. Коровники строит, конный двор чистит, ограды самолично починяет, амбары ставит, ремонтирует, где что надо. Школу вот в селе земскую построил, технику новёхонькую завёз, поголовье скота новыми породами чуть не каждый свой приезд пополняет. Те спросили фамилию хозяина-то, а Илья с Тимофеем возьми да и ляпни. Я отругала их. Вот, говорю, дурашки, зачем было лишнее болтать. А они мне, что всё равно такие люди и без крестьян все фамилии знают, кто где помещик. Хозяин то есть.
Аграфена запнулась и выдохнула.
– Вот я и думаю, Сергей Василич, не опасно ли вам ездить-то сюда. Может, повременить пока? Тимофей-то с Ильёй говорят, будто это уже и не впервые такое. То, бывает, появятся какие-то люди – и подначивают крестьян: угощают мужиков самогоном, детям конфетки суют, а сами против помещиков настраивают. Особливо молодых, молодые-то неопытные, наивные, всему верят, а на голову – горячие. Чуть подкинь дровишек, так эти юнцы и вспыхнут, и пойдут жечь хозяйское поместье, а то и революции устраивать. Такие ведь и разжигают революции, Сергей Василич. И соседние поместья кто жёг – всё молодёжь из крестьян. То есть те, кто хозяев толком-то ещё и узнать не успел.
– Огорошили вы меня, Аграфена, прямо скажем… Что же делать теперь? Может, почудилось вам и это люди просто от любопытства, по безделью, интересовались?
– Бог его знает, Сергей Василич. Но Тимофей с Ильёй тоже не лыком шиты, наперёд решили почву подготовить, чтоб не заподозрил кто лишнего. Когда вас незнакомцы-то те из города помещиком обозвали, Тимофей с Ильёй сразу им напомнили, как в тринадцатом году вы двести девять десятин земли крестьянам подарили. Это когда Танюша с Иринкой при смерти были, а потом на поправку пошли – вы на радостях и подарили, не пожалели для своих-то крестьян. Тимофей с Ильёй так и сказали – подарил, мол, товарищ Рахманинов, на дарёной земле живём, собственной. Сергей Василич заботится, переживает, справляется, как у нас с хозяйством, как с урожаем. Помогает, когда пожары или вот когда дожди всё лето шли, и горчица мокла, никто не собирал посевы-то.
– А люди эти что?
– Ну что – послушали, повыспрашивали что-то там о доходах, об урожае, о том, сколько крестьян живёт в уезде, кто чем занят, много ли бездельников. Вроде и ничего такого, но боюсь я, Сергей Василич. Если решат молодёжь подстёгивать, то там уж неизвестно, что у той молодёжи будет на уме. Воспоминаний-то о ваших добрых делах нет у них – детьми ещё были малыми, когда вы их родителям помогали, от себя кусок отрывали. Они и не вспомнят, хорошее-то – оно надолго не запоминается, это плохое помнят до смерти, холят и лелеют. А наслушаются в кабаках историй про беспредел помещичий да про власть рабочим и крестьянам – и пойдут бить да крушить, поджигать. Страшно мне за вас. Время такое… Может, что придумать вам с имением? А по мне, так лучше от греха и вовсе продать его. Хотя и не продадите ведь теперь, а вот отдать…
– Аграфена, милая. Мне тоже это в голову приходило. Думал даже подарить Ивановку гражданам, но это дела не решит. Долги за поместье по-прежнему останутся на мне, не освободят от них.
– Как же так, Сергей Василич! Вы ж почти все средства с концертов да с издания нот ваших на Ивановку пускали. Вкладывали сюда всё, что за жизнь заработали.
– Да, Аграфена, а толку? В Ивановке сто двадцать тысяч – на них я ставлю крест и думаю, что и дальше здесь меня ждёт крах. У
