эти люди уехали уже в нейтральную Швейцарию, и Эмилий Карлович, взаимодействуя с ними, кажется, тоже решил туда перебраться. Удобно, не правда ли? И это в то время, когда женщины на улицах требуют хлеба, а царь считает, что народ по-прежнему любит его и будет веками петь «Боже, царя храни»! Правда, этот царь забывает, что в России, помимо Петрограда с Москвой, есть и другие города. Какого, кстати, дьявола им вздумалось переименовать Петербург!
– Постойте, Саша, я ничего не понимаю, какие-то деньги… – Рахманинов лихорадочно соображал. – Деньги за информацию, какую информацию?
– Пресман пытается помешать тому, что теперь происходит в ростовском училище, разве не ясно? Там продолжают разрушать то, что он один создавал годами, и противостоит им теперь тоже только он один. Ни Елена Саксен-Альтенбургская, ни вы, ни профессора, которых он неоднократно выручал, уже не помогут. Каждый трясётся за свою шкуру. Только вот кто будет трястись за шкуру какого-то Матвея Пресмана, тем более что он уже давно не директор училища?
– Я напишу ему! Скажу, чтобы он не отправлял больше денег! Что-нибудь придумаю!
Скрябин усмехнулся.
– Вечно наивный романтик Рахманинов! Что же вы придумаете теперь, если даже принцесса не имеет уже власти. Со дня на день и вас, и меня, и Пресмана призовут на войну, и всей компанией мы будем дружно писать партитуры в окопах. Прежней жизни больше нет. Нет!
Скрябин бросил салфетку и, взяв шляпу, поднялся со своего места.
– Постойте, вы сказали, что Эмилий собирается остаться в Швейцарии, а как же Мариэтта? Вы ничего не слышали о ней? Раз у вас столько связей и информации… Мариэтта Шагинян. Она останется в Германии одна, без его помощи? В это опасное время! Как ей вернуться обратно?
– Так вы бы сами поинтересовались у неё, она же ваш друг, мне откуда знать, – заметил Скрябин.
– Я писал, телеграфировал, она уже два месяца не отвечает!
– Возможно, она в дороге?
– Не знаю, нет. Боюсь, что-нибудь могло случиться.
– Перестаньте! Что может случиться? – закатил глаза Скрябин.
– Вы не понимаете, она же армянка. И находится сейчас в Германии!
Скрябин серьёзно посмотрел на него.
– Не переживайте, Сергей. Я попытаюсь узнать что-нибудь. И за Пресмана тоже попрошу. Есть человек, который в силах помочь, чтобы его вернули. Он, кстати, связан с хозяином этой кухмистерской. Всё будет хорошо.
– Спасибо вам, Саша… – Рахманинов протянул ему руку.
– Не стоит, Рахманинов. Мы, кажется, похожи с вами. Как бы я ни презирал вашу музыку, всё же мы в некотором роде братья по несчастью. Я хотел стать пианистом, но стал композитором. Вы хотели стать композитором, а стали пианистом. Иронично, не так ли? Вы надеялись провернуть образовательную реформу среди консерваторий, чтобы учеников в группах стало меньше, а в старших классах преподавали только сценически известные музыканты-виртуозы, но, – он горько рассмеялся, – похоже, попытки претворить в жизнь эту реформу и сместили Пресмана. Не вы здесь виноваты, конечно, нет. Но кто знает, возможно, бестолковое руководство начало менять фигуры именно с вашей подачи. Мне пора. Я дам знать, если что-нибудь получится.
– Саша, почему вы тогда отказались от предложения Елены Саксен-Альтенбургской заняться вопросами училищ? Вы ведь отказались, я знаю. Из-за пресловутого еврейского вопроса? Почему вы порекомендовали ей меня? Я знаю, вы увлекаетесь эзотерикой, какими-то тибетскими учениями… Вы знали, что всё может так обернуться?
Отсчитав деньги за обед, Скрябин смерил Рахманинова взглядом.
– Нужно быть не эзотериком, а блаженным или дураком, чтобы этого не понимать.
…Подойдя к дому, Сергей услышал через дверь детский плач и женские взволнованные голоса. Постояв немного на крыльце, прислушиваясь, но, так ничего и не поняв, он постучался.
Дверь открыла заплаканная Наташа. Следом из гостиной вышла Анна Метнер – и без того нездорово бледное, сегодня её лицо было прозрачным, как мартовский лёд. Казалось, ещё немного, и сквозь кожу будет видно, как движется по венам кровь.
– Что случилось? – похолодел он.
– На Антверпен совершил воздушный налёт немецкий дирижабль. Сброшено почти две тонны бомб. Шестьдесят домов уничтожены, девятьсот повреждены [34], – растерянно пробормотала Наташа. – Ещё и бомбы особые, большого калибра. Пишут, ни один из существующих самолётов не смог бы подняться в воздух, если бы попытался взять хоть одну такую на борт. И главное, ведь всё это в тылу! Домá, Серёжа, домá! Жилые кварталы! Как теперь спать, зная, что смерть может прийти даже с воздуха!
Анна Метнер вдруг разрыдалась:
– Коле пришла повестка.
Наташа посмотрела ему в глаза.
– И тебе тоже.
* * *
– Я хочу на какое-то время уехать, Серёжа. Давай уедем? На полгода, год, пока всё это не утихнет? Даль сказал, что думает, не отправиться ли на восток – в Баку, а потом в Бейрут. Может, узнаешь у него?
– И что я там буду делать? Изучать восточную медицину? Практики гипноза?
– Тогда узнай у Эмилия насчёт Швейцарии. Кажется, этот вариант гораздо лучше! Можно выехать через Финляндию и Швецию. Тебе же нравилось в Швейцарии, там так живописно и места похожи на Ивановку. И для детей безопаснее. Или можно переправиться пароходом в Америку.
– Никуда я не поеду, что за мысли, Наташа! Я – русский композитор. Всё, что мне дорого, находится здесь. Америка? Эта проклятая страна, где кругом только американцы и «дела», «дела», которые они всё время делают, теребя тебя во все стороны и погоняя! [35]
– Ты говорил, что они милы и любезны.
– И всё равно надоели мне ужасно! Там я каждый раз становлюсь зол как дьявол – только порчу себе характер и испорчу его окончательно, если мы уедем.
– Я не заметила, чтобы твой характер испортился, когда ты ездил туда концертировать в прошлый раз.
– Нет, Наташа. Всё, что я могу сказать про Америку, – это то, что постарел там, так как действительно ужасно устал.
Она вспылила.
– Ты будто в бочке живёшь, как Диоген! Не видишь, как родственники Метнеров, особенно Маргарита, обвиняют и Колю, и тебя в том, что вас освободили от службы? Правда, признав непригодными по состоянию здоровья, но «разве ж такая мелочь меняет дело?»
– Зачем ты говоришь это, мне больно слышать!
– Вот и я не хочу больше гостить у них: сил нет выдерживать эти нападки. Разве не ясно, что с твоим здоровьем, с постоянными твоими болями и приступами невозможно служить! Я Бога молила, чтобы если уж и призвали, так хотя бы назначили дирижёром в военный оркестр. Тогда ещё ладно. Но Бог услышал: слава ему, освободили тебя от службы. Да и неудивительно! Как с таким здоровьем воевать? И всё равно ведь найдутся люди, кто будет ставить в пример таких, как, скажем, Равель. Эти господа не упустят возможности
