оживленный Моретта, де Фуа, Томас Рэндольф, серьезный английский посланник, не сводивший глаз с Битон. Были тут и другие придворные, многих связывали с Марией родственные узы, как лорда Джорджа Сетона и Джона Битона, распоряжавшегося в ее личных апартаментах. Несколько молодых придворных сумели добиться приглашения – те, кому не очень-то нравились запреты кирки. Находились еще в Шотландии молодые люди, желавшие попеть и потанцевать, вроде Джона Семпилла, сына реформата, вот уже несколько недель неотступно преследовавшего Ласти.
После банкета столы унесли. Моретта просил потерпеть, пока приготовят сцену для кукольного спектакля. Все старались получше усесться, чтобы как следует рассмотреть новинку – маленьких кукол, танцующих и поющих.
В пьесе было много драк, визга, исчезновений людей и вещей и их поисков. Кукольник, искусно спрятавшись, превосходно изображал голоса разных персонажей. Тщательно позаботились, чтобы спектакль не касался политики.
А потом прозвучал низкий голос:
– Я тоже дам представление! Погасите свечи, поставьте лишь три большие, футах в двенадцати от занавеса.
Мария увидела, что из группы музыкантов вышел Риччо, прошагал через зал и встал перед маленьким занавесом кукольной сцены. Что он затеял? Известно ли это Моретте?
Слуги повиновались и один за другим потушили огни. Единственным источником света остались свечи перед занавесом. Все головы повернулись к Риччо, казалось, что лица скрыты полумасками.
Риччо растопырил и переплел пальцы.
– Теперь смотрите прямо вперед, а не на меня.
И на занавесе появились тени, поразительно напоминающие лорда Джеймса и Мейтленда. Мария услышала, как Фламина тихонько охнула.
– Дорогой мой лорд Джеймс, – проговорил голос, в точности похожий на голос Мейтленда, – вас пригласили на праздник у Джона Нокса?
Профиль качнулся взад и вперед.
– Я и не знал, что он что-то празднует.
Подражание голосу лорда Джеймса было превосходным, произношение в нос слова «знал» уловлено идеально.
– Он приготовил вкуснейший пудинг из Писания. Выдрал странички из Второзакония, переложил их женевским сыром и запек, пока все не засохло, как интимные причиндалы у старой монашки.
– Звучит соблазнительно! – согласился лорд Джеймс.
Зал взорвался смехом.
Потом на сцене возник папа – его узнали по папской шапке. Он метал громы и молнии в Елизавету Английскую, которая тоже явилась, испуская залпы грязных ругательств.
На Марию произвели впечатление не грубые политические шутки, а талант Риччо в изображении теней и необычайно искусная имитация голосов.
Когда после начались танцы, Мария переоделась в атласные шаровары вместе с другими Мариями, как они делали во Франции, и это не вызвало особых пересудов. Героем вечера остался Риччо.
На следующий день он явился с подарком. Выглядел несколько смущенным, и, в сущности, Мария даже не знала, что ему сказать. Он ничего плохого не сделал, но разыгранное им представление было очень уж неожиданным.
Она открыла коробочку – внутри лежала рубиновая брошь в виде черепахи.
– Прошу вас принять это вместе с покорнейшими извинениями за вчерашний вечер. Возможно, я преступил границы дозволенного. В конце концов, я новичок, принятый к вам на службу по вашему всемилостивому соизволению…
Он не просил формального прощения.
– Я вас прощаю. Но мне бы хотелось, чтоб вы сперва думали, прежде чем так свободно говорить перед публикой. Хотя ваше искусство все искупает.
Она вынула черепаху из коробочки, давая понять, что принимает подарок.
– Черепаха – символ долгой жизни, которой я вам желаю. Но поскольку она таскает свой дом на спине, то символизирует также и безопасность. Можно ли придумать лучший подарок для королевы?
Мария сидела у огня, прилежно работая иглой. Пальцы ее заледенели и едва удерживали ткань для вышивания. Перед ней на коленях стояла мадам Ралле, подтыкая ее фланелевые юбки под серебряные chaufrettes – французские грелки, которые подсунула под ноги Марии.
В Эдинбурге шел снег, мягко падал, накрывая все белой простыней. Январь был долгой чередой синеватых сумерек, хотя снег сделал его привлекательней. Вокруг сидели Марии, тоже занятые рукоделием: все трудились над постельными покрывалами и подшучивали друг над другом, гадая, кому суждено лежать вместе с ними под этими одеялами.
У Фламины было малиновое покрывало, и она вышивала на нем рыцарей и единорогов.
– Ой, наверно, под ним уляжется Мейтленд, – хихикнула Ласти. – И будет похрапывать. Он такой старый, должно быть, всю ночь сопит, храпит и трясется.
– Он вовсе не старый, ему всего тридцать три.
– На десять с лишним лет старше тебя, – заметила Сетон. Ее собственное покрывало было из сиреневого и серого шелка с шитыми серебром листьями и цветами. – А вот Джон Семпилл как раз подходящего возраста, молодой и достаточно глупый, чтобы без оглядки влюбиться…
Мадам Ралле тщательно уложила юбки Марии над грелкой, так, чтобы тепло шло по ногам со всех сторон. Мария продолжала шить, надеясь, что тепло от ног как-нибудь передастся пальцам. На покрывале из темно-желтого атласа она вышивала свои инициалы.
«На десять лет старше… А тот, за кого я выйду замуж, будет на десять лет старше или моложе? – гадала она. – Не стоит об этом думать. Однако лорды начинают поговаривать на эту тему, предлагать кандидатов. Почему это их так беспокоит?»
Битон тщательно отмеривала нити золотого и фиолетового шелка для своего белого бархатного покрывала.
– Рэндольф еще старше, – сказала вдруг Фламина. – Если за него выйти замуж, люди подумают, что он приходится дедушкой своим собственным детям!
– А вот и нет, – возразила Битон со всей возможной при ее томной натуре горячностью. – Я уверена, что ему нет и сорока.
– Ах, дети мои, ищите любовь, в каком бы виде она ни пришла, и не отвергайте ее, если она скромна и непритязательна, – посоветовала мадам Ралле.
И тут Марии передали сообщение. Мелвилл просил аудиенции.
– А как насчет него? – усмехнулась Битон. – Он кого-нибудь интересует?
Все покачали головой и принялись хохотать, когда вошел несчастный Мелвилл.
– Ваше величество… – начал он с расстроенным видом. – Вы повелели, чтобы я обращался к вам в любом случае, когда…
– О, можете говорить совершенно свободно. Это мои сестры, а мадам Ралле – все равно что мать. – Мария с удовольствием отложила работу, устав от нее, и приготовилась выслушивать упреки в свой адрес.
– Рождественская пирушка… – вымолвил он.
– Да, я знаю, что вы хотите сказать, – виновато призналась она. – Спасибо, что обратили на это мое внимание.
– Мы понимаем, что вы желали отметить праздник, но там было и другое… танцы в шароварах, флирт, поцелуи и возмутительное представление с тенями, которое устроил этот бесстыдный папистский агент…
– Папистский агент? – переспросила Мария. – Что вы имеете в виду?
– Да ведь он служил епископу Туринскому, не так ли?
– Ну и что? Все архиепископы держат на службе большой штат.
– Они считают его
