на жену. – Там сруб из свежего леса, я в позапрошлом году всё по уму делал. Яма на высоком сухом месте. Я думал, теперь на всю нашу жизнь хватит, а тут…
Подошли к яме, Мирон стал спускаться в яму по лесенке.
– Смотри-ка, и вправду доски подгнили, – раздался голос Мирона из ямки. – Но это ерунда работа, пару досок перебрать. Жена, тут у тебя кадушка с чем-то, должно быть, с капустой. Беги неси ведра, капусту выложим и кадушку вызнимем[167], да, пожалуй, и сёдни же начну ремонтировать, тут работы-то на полдня.
– Нет, Мирон, яму эту, я думаю, мы совсем завалим. Не надо нам её…
– Да ты чё, баба, сдурела, как же без ямы-то? Ведь она нам необходима! Куда на осень картошку девать будем?
– Не твоя забота! – вдруг взъярилась Павла. – Делай чё говорят! Яму эту мы завалим, а там видно будет! Не будешь делать, чёрт с тобой! Найму, мне сделают!
Мирон подумал-подумал, спорить с его женой бесполезно. Ему жаль было сруб. «Сруб-то хоть убрать, ведь всё новое». Но тут его вдруг шибануло в нос каким-то тлетворным духом, к горлу подступила тошнота. Страшная мысль мелькнула в мозгу, холод пробежал по спине. И Мирон, с побелевшим, как мел, лицом и трясущимися руками, стал вылезать из ямы. Ноги его не держали. Павла стояла у сруба и спросила мужа: «Чё ты побелел-то весь?» Мирон, из последних сил сдерживая рвотные позывы, произнёс: «Придётся завалить, совсем воздуха нет, дышать нечем».
«Неужто! – с ужасом размышлял он. – В этой кадушке кто-то есть? О боже, что за наказанье!» Мирон долго отсиживался во дворе, вдыхал полной грудью тёплый весенний воздух и всё не мог унять дрожь в руках. Но вот немного отошёл, долго и тщательно мыл руки под рукомойником, потом, уже совсем придя в себя, пошёл закапывать яму. Следом за ним в огород вышла и Павла с лопатой, земля уже оттаяла, надо было спешить, ведь скоро посадка в огороде. Вскоре ямы как не бывало, и на этом месте посадили картошку.
На следующий день он спросил жену:
– В деревне говорят, што какая-то учительница потерялась?
– Да куда она к чёрту денется? Нашлась уж! С каким-то хахалем укатила, а теперь давно уж дома! Ходили тут каких-то два дурака, в каждом дому спрашивали про эту вертихвостку. Здря только людей булгачат!
«Плохо, конечно, тогда получилось, – подумала Павла, вспоминая, как учительница пришла к ней в последний раз, – я же и не хотела её убивать. Зачем резать курицу, несущую золотые яйца?
Ворожила-то я ей исправно, а то, что не сбылось, не моя вина. Карты так упали… Ишь ты, осмелилась требовать обратно всё то, что за ворожбу отдала. Да ещё и скандалить стала, кричать да милицией пугать.
Сама виновата! Промолчала бы, может, и живая была, а сейчас лежит вместе с дитём, квасит капусту, – Павла вспомнила, как после удара топором учительница неуклюже осела на пол и из проломленного виска полилась кровь. – Из-за этой дуры даже поспать не удалось! Всю ночь пришлось рубить труп учительницы на куски, а потом ещё складывать мясо да требуху в кадушку с квашеной капустой. Бочка всю зиму простояла в сенях, прикрытая белой скатертью. Соседки иногда брали щепоть, две, пробовали капусту, хвалили, – Павла, вспомнив эту картину, чуть не захохотала, но сдержалась, только бесовские искорки сверкнули в глазах. – Жаль, пришлось капусту в ямку убрать, а то гости стали говорить, что у вас дух в сенках больно тяжёлый, может, где крыса сдохла?»
Капа
Продавец в деревне всегда в почёте и, несмотря на юный возраст Капы, даже старики здоровались с ней уважительно, а парни считали за честь проводить её с вечёрок до дома.
Перспективных кавалеров было так много, что девушка не знала, кому из них отдать предпочтение. Вот и запобегивала Капишка к Павле поворожить. Павла, конечно же, не растерялась и сразу же втёрлась к девке в доверие, и та стала делиться с ней всеми своими девичьими секретами. По просьбе ворожеи приносила из магазина дефицитные продукты и ткани. Павла вначале платила за товар, а потом стала брать в долг. В это время Капа познакомилась с заведующим клубом Николаем Елесиным. Как говорится, любовь зла, полюбишь и козла. Опять привороты-отвороты пошли. Совсем девка запуталась. А Павла знай своё вымогает да вымогает, то одно ей неси, то другое, и всё в долг. Всю волю у девки парализовала.
Как-то вечером Капа прибежала к Павле и, чуть не плача, начала выговаривать:
– Тётя Павла, в магазине скоро ревизия! Деньги нужны немедленно! А то недостача будет большая.
– Денег-то у меня нет, – без запинки ответила ворожея. – Поди сюда, тут поговорим, – Павла вывела Капу в прихожую и плотно закрыла дверь, – тише, не шуми! Нету у меня сёдни денег. Мирон утре поедет в город, продаст масла на рынке, яичек. Тушка вон ещё свиная целая в завозне висит. Куда её? Тепло скоро, таять начнёт. Продаст вот, и рассчитаюсь, чё уж ты так беспокоишься?
На следующий день в магазин привезли большую партию товара: обувь, шали, мятый плюш. «Вот привалило-то не вовремя, на днях ревизия, а тут считать да пересчитывать», – ворчали сельповские работники.
– Придётся тебе, Капитолина, уж постараться без выходных поработать, – обратился с просьбой заведующий сельпо Пономарёв.
– Да уж как-нибудь справлюсь! – бойко ответила Капа. – Народ, как узнает, отбою не будет, всё быстрёхонько распродам!
Павла, узнав о поступлении товара, не утерпела и примчалась к магазину. Людей было – тьма.
– Чё ещё ждать-то?! Продавай, Капа! – орали горластые харловские бабёшки.
– Здря кричите тут! – срывая голос, провопил дедко Феофан. – Не будет она сёдни торговать, ещё не принят товар-от. Расходитесь! Завтре приходите с утра!
– А ты какой тут начальник? Такой же, как мы, – взъярились бабы и стали орать пуще прежнего.
Павла узнала у женщин всё, что её интересовало. Какой товар принимает Капа и сколько. Ждать было некогда. Нащупав в кармане маленький огрызок карандаша, ворожея на обрывке серой обёрточной бумаги написала записку и передала её продавцу.
Вечером, несмотря на разыгравшуюся непогоду, Капа пришла к ворожее.
– Ну и погодушка, будь она неладна, – ворчала Капа, обметая голиком[168] с пальто снег, – дорогу начисто замело, по сугробам, да по сугробам, в валенки начерпала. И народу-то нет нигде никого, думала, может, подвезёт кто. Нет! Так всю дорогу одна и шла. А это вот тебе, тётя Паша, шаль да отрезок плюша.
– Спасибо тебе, Капа, а то ведь мне самой-то вовек
