скорей, лопатой-то подгребай с завалины земли поболе». А сама старалась тщательно замести осколки, поворачивая фонарь так, чтобы собрать всё до последнего осколка. «Чёрт побери, все пальцы изрезала. Ну ладно, пошли». Павла погасила фонарь, и они, осторожно осматриваясь, вышли на улицу, вложив в петли замок.
Ветер и метель продолжались. Осмотрев днище саней, Павла увидела на досках кровь: «Этого ещё не хватало! Глупая я голова, сена надо было подложить». Лопатой пытались оторвать доски, не получилось. «Чёрт побери, придётся домой ещё заезжать». Но теперь они уже ехали не спеша.
Наутро бледный, с провалившимися от бессонной ночи глазами Мирон стал собираться на работу, но не нашёл свою кожаную рукавицу. «Где же я её потерял? – лихорадочно вспоминал он. – Неужели у того дома, где спрятали труп? Вот влип так влип! Втяпался с хорошей-то женой! Что будет?»
– Чё нос-от повесил? – спросила мужа Павла. – Смотри у меня, не вякни где чё лишнего. Если даже допрашивать будут, знать, мол, ничё не знаю, дома меня не было, понял?!
Послесловие
Было ли это последнее убийство случайно? Я думаю, что нет. Чем больше Павла должна была денег за товар, тем чаще у неё возникала мысль убить продавца, поскольку прежние преступления ей безнаказанно сходили с рук.
На заседании суда мне побывать не удалось. Я была ребёнком, и меня туда не пустили, но я старалась узнать все подробности от взрослых и от своих школьных подруг, которые жили в Вагановой. Интересные сведения мне сообщали Вера Сергеева, Феня Ваганова и Надя Попова. Меня интересовало исключительно всё. Материал накапливался, воображение дополняло жуткие картины.
Со следователем Чувашевым я познакомилась уже в зрелом возрасте, а участковый Смирнов как-то зимой ночевал в доме моих родителей. С адвокатом Черепановым я была хорошо знакома, так как прожила у них на квартире тринадцать лет. Он защищал Павлу в суде и многое потом рассказывал об этом процессе. И всё же полностью за достоверность этого материала я не ручаюсь.
А теперь разрешите откланяться! Перехожу к другим главам.
Автор
Солдат пришёл!
С восточных рубежей нашей Родины доносились дурные вести – японские войска вошли в Китай.
Люди даже в таком глухом месте, как наша Калиновка, беспокоились, ожидая скорой войны с Японией. «Войны не миновать, – говорили между собой мужики, – давно ли столько пролили крови, да опять того гляди начнётся. Отцы только что отвоевались, германская, гражданская столько лет, чуть подросли сыновья, и вот опять».
Вот уже полгода, как мой брат Василий служит в Благовещенске. Мама раздобыла где-то карту. Смотрит и говорит, вздыхая: «На самой границе наш солдат, если чуть что полезут японцы, он первый бой примет». Так до конца службы сына с картой не расставалась.
Несмотря на предчувствие близкой войны, жизнь продолжалась, колхозники радовались богатому урожаю 1937 года. После отчётного собрания за счёт колхоза был устроен праздник. Особо охочие до дармовой выпивки пили три дня.
– Товарищи, мужики! Ну и бабы тоже! – начал свой тост Филипп Комаров. – Вот мы и до жисти хорошей дожили! Живём как одна семья! Это хорошо! Теперь в нашей деревне всё так и будет! Советские праздники и свадьбы справлять всем колхозом будем! Коммунию снова надо! Коммунию! Ура! Товарищи!
– Типун тебе на язык, Филипп! – Тётка Мария, сидевшая рядом, дёрнула подвыпившего оратора за рукав. – Пропади ты к лешаку со своей коммунией. Тебе одному, лентяку и голодранцу, она мила. А у меня самую лучшую корову-ведёрницу загубили.
– У ты, окаянная баба! Это я-то лентяк? Да у меня семь сынов да две дочери, вспоил, вскормил! Да третий вон служит в армии, пограничник. Надо будет, и ещё не одного родим! А ты, тьфу, одну выродила, и то шлюху!
Быть бы тут большому скандалу, но вмешались соседи. Бабы уговаривали Марию: «И брось ты, кума, чё с пьяным дураком связываться!»
Филиппу внушали мужики: «Эк ты, пожилой мужик, умной, а связался с бабёшкой, рази их когда переспоришь? Пошто конфузишь бабу принародно? Чё она тебе сделала? Какое твоё дело? Она за дочь не в ответе».
Гриша Комаров подошёл к Филиппу: «Ну сусед, выручай, без тебя и пешком не песня. Давай споём “Вдоль да по речушке, вдоль да по Казанке!”. Эй, гармонист, никак уснул? Играй!»
В этот год все колхозники, а также наша семья, получили от правления несколько мешков отборного зерна. Но, кроме этого, у нас произошло ещё одно радостное событие – нашим ирбитчанам, то есть Любе с Михаилом Власовичем, дали ордер на жильё в коммунальной квартире на улице Кирова, 85.
– Ну наконец-то отхлопотали! – искренне радовалась мама. – Сколько же можно мучиться на частной? Ведь уж двое детей… Дом-то хороший – двухэтажный. Живут на первом этаже. А главное, две комнаты, просторные, светлые. Только вот кухня общая – одна на четыре квартиры.
В апреле Михаила Власовича откомандировали на полевые работы. Люба с детьми осталась одна.
«Отец, отвези Маньшу в город. Пускай сестре поможет, а мы уж здесь как-нибудь без неё справимся», – приказным тоном сказала мама, узнав о бедственном положении Любы.
Я ехала всю дорогу молча, как на эшафот, как на заклание. Видя моё убитое горем настроение, отец меня приободрил: «Ничё, Маньша, не горюй. Помоги уж там. А я за тобой скоро приеду. Долго тебе в городе жить не придётся».
Вот и Ирбит. Подъехали к дому, отец зашёл в ворота, поднялся невообразимый собачий лай. У Любиной квартиры три окна выходили во двор, она нас увидела и вышла с Валей встречать. Валя была как ангелочек, вся в белом. Платьице с оборочками, кружевцами и рюшами, белоснежная панамка и белые гольфики.
– Крёсенка приехала! – воскликнула Люба и подошла поцеловать меня. – Ой! Какая же ты грязная! А руки-то, руки, боже мой! Да тебя надо отмывать в бане!
– В бане я вечор была, – с обидой в голосе ответила я, – руки не отмываются, осотом исколоты. Я же всё время в огороде роблю.
– Что это у тебя за разговор? Вечор! Надо говорить «вчера вечером». Не спорь и иди умываться.
Долго в тазу я драила вехоткой свои руки, но чище они не стали. Платье у меня было стареньким и заношенным. По всей видимости, сестра стеснялась моего затрапезного деревенского вида.
Но вот мучительная церемония окончена. Я умылась, причесалась как могла, отмыла руки и ноги. Меня позвали в комнату пить чай.
Тем временем отец распряг лошадь, поставил под навес, задал ей корм. Потом принёс
