Вот же лодырь! Я из тебя выбью всю дурь! А здесь отклонение – подчеркнул бы хоть краски! Где вкус, где стиль… Эх… Данные есть – а в голове ветер! Ну ничего, я за тебя возьмусь!
«Возьмётся он! – проворчал про себя Серёжа. – Уеду в Нижний!»
В дверь снова постучали.
«Не буду открывать!»
Он повернул голову и украдкой выглянул в окно. За занавеской переступал с ноги на ногу почтальон, притаптывая грязными сапожищами нетронутый на крыльце снег. Сергей вздохнул. Вон уже Лёля бежит. Откроет. Он вздохнул ещё раз и нехотя поплёлся в парадную, навстречу Лёльке, перебиравшему в руках веер квитанций.
– О, Мотьке письмо от отца! Матвей! П-письмо тебе! – прогорланил Лёля. – А ты чего кислый? Выгнал Николай Сергеевич? И поделом! Я говорил, учить надо было! П-позанимался бы вчера, а ты сидел всё, книжечки почитывал, а сегодня дрых! Как так! Т-танееву играть в четыре руки на следующей неделе, а он по углам книжечки читает и строит из себя не пойми кого! Мотя! Иди сюда! Письмо! Выгонит он тебя, Серёжа, из своего класса. Вот увидишь, уже в следующем месяце выгонит. И не таких выгонял. Дурак ты! Счастья своего не видишь.
– Я уеду всё равно! Подумаешь! Далось мне такое счастье!
– Я и говорю: д-дурак! К Звереву в класс все попасть мечтают, а ты у него на пансионе живёшь, так ещё и носом воротишь!
– Больно надо! Пусть вас, как морских свинок, дрессирует! Бегайте в колесе, как мыши!
– Вот балбес! Ну б-балбес же! Мотя!!! Где ты там? Слышишь, нет?
По лестнице сдержанно спустился элегантный темноволосый мальчик с идеальной осанкой. Блестящая, ровная, как у китайцев, чёлка обрамляла прямоугольный лоб.
– Держи. – Лёля протянул ему письмо.
Сосредоточенный взгляд, умные глаза… Серёжа хмыкнул, глядя на Мотю Пресмана. Вот он, «звериная» гордость. Сама порядочность, само воспитание! При этом держит себя так обаятельно и просто!
– Поздоровался бы хоть, – проворчал Сергей. – «С добрым утром» не учили говорить?
– День уже. – Мотя редко спорил. – Вставать раньше надо.
– А я уезжаю, – делано-равнодушно заявил Серёжа.
– Вот как? – Матвей разорвал конверт.
– Да, к бабушке! В Новгород!
– Счастливой дороги, – вяло отреагировал Мотя, и Серёжа закусил от досады губу.
– А вы продолжайте выслуживаться! Кем станете? Такими же слугами, как тот почтальон! Только он письма носит, а вы будете, как вымуштрованные медведи цыганские, над клавишами потеть! На заказ играть перед всякими… кто побогаче! И поглупее! Тьфу!
– Ой, тоже мне! Нашёлся! – хмыкнул Лёля. Было видно, что его задело. – А ты чем будешь заниматься? К-квитанции разносить? – Он помахал у носа Сергея почтовыми бумажками.
– Я не собираюсь, как ты, становиться дрессированным пианистом! Больно надо! Много чести – на заказ играть! Я хочу музыку писать! Сочинять буду!
– Сочиня-ать! – передразнил Лёля, рассмеявшись.
– Да! Симфонии, концерты… И такие, что всякие дурачки вроде вас будут мучиться с аппликатурой и техникой, пытаясь сыграть! Будете пыхтеть и вздыхать: «Вот же Рахманинов, чертяка! Понаписал! Написать легко, а сыграть как?» А я буду сидеть в зале, посмеиваться. Да! Напишу последовательность из нонаккордов [8] – какой-нибудь Мотя своими ручонками и не возьмёт! Подумаешь, нашёлся пианист-отличник! Да таких, как вы с ним… Мотя! Ты что?!
Мотя вдруг зажмурился и порывисто всхлипнул.
– Идиот! – толкнул Серёжу Лёлька. – Иди отсюда! Езжай в свой Н-новгород, к м-мамаше! Хлюпик! Не по Сеньке шапка. Мотя! Матвей! Не слушай дураков всяких. Ну, Мотя!
Матвей опустился на пол и закрыл лицо руками.
– Вот видишь, д-дурак! – злобно шикнул на Сергея Лёля. – За языком бы следил.
Серёжа растерялся.
– Моть… Моть… Прости, пожалуйста… Я… Я не хотел, правда…
Матвей беззвучно рыдал: плечи тряслись, из горла толчками вырывались какие-то выдохи, будто он сдерживал кашель.
– Мне кажется, он не из-за тебя. Может, умер к-кто… Господи…
Лёлька поднял выпавшее из рук Матвея письмо. Тот не отобрал.
– Ты не против?
Мотя молчал.
Лёлька развернул исписанный мелким округлым почерком лист, глаза забегали по строчкам. Дочитав до середины, он сунул письмо в руку Серёже и кинулся обнимать Матвея.
– Мотька! Да ты что! Моть… Как же так…
Матвей будто того и ждал – и всхлипнул во весь голос, по-детски отчаянно. Сергею вспомнилось, как Еленка дразнила его плаксой-ваксой, и он, сам не заметив, развернул смятый лист и принялся читать. Почерк был не очень разборчив, и язык слишком строгий, слишком серьёзный. Кажется, писал Мотькин отец. Полписьма он рассказывал о бабушке, об арендованных комнатах, о каких-то классах при какой-то гимназии, о каком-то тулупе… Сергей ничего не понимал, пока не прочитал следующее: «…лишился службы. Поэтому ты уж извини, но придётся попридержать твою любовь к музыке. Я больше не в состоянии отправлять Николаю Сергеевичу даже эту копеечную плату. Нынче посылаю в последний раз. Отправь в тот же день телеграмму, что отдал деньги и выезжаешь. Люблю тебя и с нетерпением жду. Отец».
– Мотька, М-матвей… Может, всё ещё разрешится, ну, Моть… – Лёлька вот-вот и сам готов был заплакать.
– По какому поводу траур?
Лёлька и Серёжа оглянулись, Мотя же виновато опустил голову, даже не обернувшись.
Николай Сергеевич выглядел уже совсем не сердито.
– Если вы оплакиваете бездарно потраченный час, ушедший в вечность и ни на такт не приблизивший вас к мировому уровню пианизма, то здесь я с вами солидарен. – Он усмехнулся, но, увидев землистое лицо Пресмана, посерьёзнел. – Случилось что?
– Вот. – Лёля кивнул на письмо, которое Серёжка держал в руках. – С-серёж, дай письмо.
– Нет! – вдруг сорвался с места Матвей и вырвал у Сергея письмо. – Нет! Я не хочу, чтоб вы читали! Там нет ничего важного! Я не из-за письма!
– Матвей, – нахмурился Зверев, – ты знаешь, я прошу одного: чтобы вы ничего не скрывали. Просто будьте прямыми и искренними. Всегда. Даже в ущерб себе. Да, это не слишком удобно, но быть таким вот неудобным – единственно правильный путь! Однажды летом – это ещё до вас было – я снимал дачу в Симеизе. И вот как-то бродил по горам, свернул не там – и заплутал. Вывел меня – не поверишь – лесник, смотритель заповедника. Идём с ним по козьим тропкам: обрывы, сухая хвоя под ногами, кусты можжевельника, ягоды заиндевевшие, чёрные, ядовитые, между прочим… Идём, а солнце уже садится! Нет-нет да и начинаешь нервничать: неприятный такой сгусток смолистый засел внутри, трусость какая-то, что ли, малодушие… За душонки-то свои все трясёмся, а в сумерках обрывы не так заметны, тропа обрывается, уходит из-под ног… И вот на одном из поворотов всматриваюсь в темноту: стелется под ногами странное растение. Мухоловка, что ли, какая-то: зелёные плоды, будто вскрытые, а в них – красное нутро, волдыри, сосуды…
