и белые цветы. «Что это?» – спрашиваю лесника. А он: «Каперсы. Русские цари очень их с коньяком уважали». Не икру, понимаешь, а каперсы! «Солили, как огурцы, а ведь древняя приправа-то! Их ещё в „Эпосе о Гильгамеше“ упоминали». Представляешь, лесник, а «Эпос о Гильгамеше» знает! И как! Да… А к чему это я каперсы приплёл? Уже и сам забыл, чего это они мне вспомнились. А! Ну да! Вот что! Правдивые они! Белые цветы – банально-то как вроде, а ведь признак чистоты, честности… У Шумана, помните? «В цветах белоснежных лилий я спрячу душу свою»… А не надо прятать! Надо вот как эти плоды! Как они выворачивают нутро наизнанку – прямо на каменистых тропках, прямо под сапогами, у ног посторонних, шагающих мимо! Нутро – под чужие подошвы… И не боятся, не прячутся. Нет этой лицемерной смущённости, деланой стыдливости. Эх, понесло меня… Я к тому, Матвей, что не надо бояться. Выворачивай своё нутро! Для кого беречь, от кого прятать: все помрём – и нутро наше вместе с нами. Давай письмо сюда, что бы там ни было!
Мотька молча протянул ему письмо. Николай Сергеевич аккуратно развернул его – бережно, будто бумага была белым цветком каперса, и отвернулся. Дочитав, он сдвинул брови и сурово посмотрел на Мотю.
«Ну всё!» – переглянулись Лёля и Серёжа.
– Так. Скажи: я хоть что-нибудь говорил твоему отцу о деньгах? Хоть раз?
Мотя вытаращил глаза.
– Твой отец присылал, сколько мог. Теперь не может – и должен был написать об этом мне, а не тебе. А ты чего лирику распустил, ревёшь тут? Иди занимайся, и чтобы я больше о деньгах не слышал! Фу, пошлость какая! Сегодня же напиши отцу, что мне не нужны его деньги, он ничего не должен, и тебе уезжать из Москвы тоже незачем! Будешь жить у меня по-прежнему. Вот и всё. – Он развернулся и вышел, скользя по паркету в замшевых туфлях.
Мальчишки помолчали немного. Лёля всё ещё теребил в руках охапку почтовых извещений.
– И правда, чего я сразу не сказал… Мой отец ему не платит, – наконец сообщил он. – Скрывал зачем-то. Неудобно было перед вами.
– Моя мать тоже, – хмуро добавил Серёжа. – Получается, никто из нас не платит? Зверев, верно, богат, раз может себе позволить.
– Ну, он в к-консерватории, видно, хорошо получает. Вот же чеки… Жалованье.
– Лёль, не надо, это не наше дело, – тихо выдавил Матвей.
– Да ладно. – Лёлька уже копался в чеках. – Так… Тут другое что-то… К-квитанции об оплате… Учитель немецкого, учитель ф-французского, учитель естествознания, грамматики, литературы, ч-чтения партитур… Ребята… Это же всё наши учителя! Чек на пошив трёх шуб у портного… Ого, дорогой портной! Какой-то прям царский! И ещё к-квитанции. Чего-о? Об оплате обучения какого-то Самуэльсона… За его счёт!
– Это его кóнсовский ученик. Семён Самуэльсон. Наверное, его отец тоже не может себе позволить платить за учёбу.
– Черняев…
– Этот тоже из бедной семьи. Он мне как-то рассказывал, что их семья всё прошлое лето почти одну только овсянку на воде ела. А вместо чая – воду кипятили. Говорит, так тоже вкусно, главное, чтоб горячей была, и к ней – яблочное повидло с хлебом. Яблони у их соседей растут, он и лазал через забор, воровал эти яблоки, чтобы повидло сварить. И груши на улицах собирали с земли, подгнившие уже. Ну на варенье-то сойдут, да на компот. И каштаны пробовал жарить. Во Франции ведь жарят. Говорит, чем мы хуже. Но вышли горькие, несъедобные, тьфу. Может, как-то по-другому жарить надо, он же не знает.
– Там другой сорт к-каштанов, дурачки они! Погоди-ка… Т-тут ещё есть Кёнеман. И ещё, смотрите, сколько! Получается… Вместо ж-жалованья он п-получает чеки на оплату? Не понимаю… Он отдаёт жалованье, чтобы платить за тех своих воспитанников, у кого нет на это денег?.. А учеников в его классе ведь больше, чем у кого-либо!.. Так ведь?..
Глава 7
– Чёрт знает что такое! Ещё раз с восьмой цифры!
Серёжа снова заиграл.
– Достаточно! Никуда не годится! Это что?! Где сильные доли! Раз и! Два и! Три – относительно сильная! Относительно! Сильная, а не слабая!
Зверев взял карандаш и принялся отстукивать четверти о стол.
– Стоп! Паузы кто будет выдерживать?!
Серёжа искоса взглянул на Пресмана с Максимовым, сидевших тут же, на банкетке, в ожидании своей очереди: одному из них предстояло играть следующим. Ужасно тяжело быть следующим, когда предыдущий ученик уже разозлил профессора.
– Сто-оп! Считать кто будет?! Ещё раз это место!
Серёжа вздохнул и снова заиграл.
– Нет! Неверно! Ещё раз!
Сергей сжал губы. Как хотелось вот прямо сейчас встать из-за рояля и высказать ему всё в лицо! Как он ему надоел, как достали эти постоянные придирки и остановки! Нормально же играет, что не устраивает?!
– Сто-о-оп! Пошёл вон! Вон! Пока не научишься считать до четырёх!
Серёжа гордо встал и, прищурившись, убрал ноты с пюпитра. Матвей Пресман сочувственно посмотрел на него и украдкой дёрнул за полы форменной курточки: «Не расстраивайся, он отойдёт!» Сергей прошёл мимо, даже не посмотрев.
– Следующий!
Встал Лёля Максимов.
– Нет, не ты. Мо, к инструменту!
Лицо Матвея побелело, и он, резко выпрямившись, растерянно посмотрел на Лёльку.
– Так ведь моя же очередь, Николай Сергеич! – возмущённо встрял Максимов.
– Ах, твоя очередь! – разъярился Зверев. – Нет, не твоя! Мо! Давай, порадуй, подай этому лодырю пример! Покажи, что принёс!
Матвей с обречённым видом подошёл к инструменту.
– Вот… Пьеса готова, Бах и соната.
– Ага! А концерт? – Он торжествующе потёр руки. – Давай-ка открой концерт Фильда, да и сыграй с того же места, восьмая цифра, ну!
Мотя растерянно обернулся на ребят.
– Давай, давай! Не копайся там!
– Я… Эти ноты не брал…
– Ну конечно! Зачем же все произведения носить, верно? Можно же выштудировать три бирюльки и таскать их от раза к разу! И ждать, что похвалят! А крупная форма нам зачем? Крупная форма нам незачем! Се, одолжи ноты нуждающимся! Так. Да не надо мне с начала! Сразу восьмая цифра! – Николай Сергеевич отвернулся к окну.
Матвей снова оглянулся на ребят, сделал страшные глаза и беззвучно пошевелил губами: «Читаю с листа!»
Серёжа не обратил внимания, он задумчиво смотрел, как за окном идёт снег. Зато Лёлька изобразил на лице вселенский ужас и так же беззвучно ответил: «Бессмертный!»
Он знал, что чтение с листа было главным Мотькиным кошмаром: над партитурами тот сидел всякий раз каждый вечер целую неделю, но процесс шёл до безобразия медленно. Зверев всегда был недоволен и постоянно ворчал, что Матвей отбился от рук и совершенно не
