замолчал, а говорить хоть о чём-нибудь всё равно было нужно – лишь бы не было этой тишины.
– Ну как… Я сказал, что у меня сегодня чуть раньше заканчиваются уроки. Сказал, что подожду её у выхода. Не сидеть же на гармонии, когда она уходит раньше!
Лёлька сочувственно покивал, а Серёжа мрачно заметил:
– Гармония-то у Танеева!
– Да. Вот сейчас выгонит он нас – и пропускать не придётся.
Все трое рассмеялись, но смех получился нервным.
– Или переведёт от Зверева. Чем учиться у другого профессора, лучше уж пускай совсем отчисляет. Смысл от такой учёбы…
Чтобы не притягивать взгляды снующих за стеклянной дверью учеников, ребята, не сговариваясь, сделали вид, будто рассматривают на полках книги.
Так прошло минут двадцать.
– Ребята, – загробным голосом объявил Лёлька. – Вон смерть наша по лестнице сп-пускается. В лице Сергея Ивановича.
– Какой сердитый!
– И Зверев с ним… Злющий-презлющий…
– И Ж-женечка Вильбушевич! – ликующе воскликнул Лёлька. – Глядите, п-печальный!
– Наверное, тоже не смог восьмую цифру ровно сыграть, – заметил Мотька, и все трое прыснули со смеху.
Когда троица во главе с Танеевым вошла в кабинет, мальчишки изо всех сил попытались изобразить на лицах как можно больше трагичности, но рты всё равно расползались в предательских улыбках.
– Ну как, Николай Сергеевич? – Лёлька нахально посмотрел ему в глаза. – Женя Вильбуш-шевич, конечно же, д-достойно исполнил восьмую ц-цифру?
– Что-о? – не выдержал Зверев. – Ну-ка, все трое! Вон отсюда! Заниматься!
– Нам только это и нужно, Николай Сергеевич. Д-до свидания, хорошего дня, хорошего настроения, – рассыпался в учтивостях Лёлька.
И мальчишки, давясь от смеха, выскочили из ректорского кабинета, оставив растерянного Танеева отчитывать несчастного Вильбушевича.
Глава 8
С обеда снег валил и валил. К вечеру его нападало столько, что плечи скамеек в отсветах окон сгорбились под его тяжестью. Каждая снежинка была крохотным кирпичиком, и из этих кирпичиков – постепенно, час за часом – складывались белые стены сугробов. Вместо цемента снежинки скреплялись светом фонарей – зимой темнело совсем рано.
«А может, воздухом, – подумал Серёжа. – Уж точно не водой. Слишком морозно, чтобы им подтаивать».
Выходя из консерватории, он заметил у ворот белую шубку Анечки. Анечка переминалась с ноги на ногу, наступая на уже втоптанные в снег следы.
– Чего не уходишь? – спросил он её почти с издёвкой. – Холодновато для прогулок.
Та уставилась под ноги и, наклонившись, принялась старательно скрести ногтем какое-то пятно на валенке.
– Матвея ждёшь?
– Нет! – вдруг рассердилась Анечка и ни с того ни с сего покраснела.
– Нашатырём попробуй, – посоветовал Сергей, с улыбкой покосившись на её валенок. – Кстати, а ты знала, что, наступая на чужие следы, ты отбираешь у человека силу?
– Чего?.. – не поняла Анечка.
– Следы, – пояснил он. – А ты переминаешься с ноги на ногу и наступаешь не на чужие, а на свои же собственные следы. Отбираешь сама у себя силу, поняла?
– Слушай, отстань, а, белобрысый! Тебе-то что?
– Ну как это что! – Сергей принял серьёзный вид. – Скоро зачёт по катехизису. Вот ходила бы ты по следам Мотьки – забрала бы его силу и сдала на пятёрку. Все ж знают, какой он правильный, старательный… А насчёт тебя не уверен: топчешься тут на одном месте – наверное, никаких сил к завтрему не останется. Другое дело Матвей! Так ты, наверное, затем его и ждёшь: пойдёшь за ним тихонечко, как бы случайно, просто так, а сама по следам, по следам… Ага? Я-то уж понял, видел вас!
– Слушай, иди уже, а? – Анечка прищурилась. – Ну и что с того. Лучше к Кирен Климовой приставай, Кирен давно на тебя глаз положила.
– Кире-ен? – рассмеялся Сергей. – Я бы с радостью, дорогая душенька Анюта Яковлевна, но мне, в отличие от некоторых, ещё Закон Божий учить. Я человек совестливый, силу ни у кого не отбираю. Придётся с честью погибать. А, вон и Матвей идёт. Ладно, не буду далее задерживать, моя госпожа. Желаю приятной прогулки! – И Серёжка отвесил Анечке земной поклон.
Анечка будто ещё хотела что-то сказать, но Серёжка уже отвернулся. И что она нашла в Мотьке? Нет, Мотька, конечно, хороший. И, ясное дело, нравится всем девчонкам: такой весь из себя остроумный, харизматичный, обаятельный… Вечно чем-то занят, вечно куда-то спешит… Даже преподаватели поддавались его обаянию: в отличие от Серёжки, у Матвея никогда не было хвостов на экзаменах. Обаянию и харизме не научишься. Не научишься нравиться окружающим. Это либо есть, либо нет. Серёжке, пожалуй, хотелось бы стать таким же, как Мотька. При этом он сторонился людей, и те как будто чувствовали: «Человек нас сторонится! Нужно оставить его в покое!» – и они оставляли. Было скучно выслушивать часами, как кто-то говорит исключительно о себе или ноет о жизни. Интересные же диалоги, в которых собеседники были на равных, он редко встречал.
– Смотреть надо, куда идёшь!
Кажется, задел чьё-то плечо. Точно: Сашка Скрябин, заносчиво глядящий на него из-под сдвинутых бровей и педантично выстриженной чёлки.
«С цирюльником Зверева будешь так разговаривать!» – подумал Серёжка, но вслух не сказал. Скрябина он терпеть не мог: Сашка учился в кадетском корпусе и брал частные уроки у Зверева, к которому приходил заниматься в консерваторию. Серёжке он казался сумасбродным щёголем и занудой, любившим поумничать. И одновременно каким-то отрешённым: Зверев задавал одно – он приносил другое и всегда начинал «гениальничать», оправдывая это то философскими, то даже мистическими законами. Зверев выходил из себя, но почему-то уважал его, хотя все остальные недолюбливали Скрябина за высокомерие. Один только Вильбушевич им восхищался, что выводило Серёжу ещё больше.
– Спит на ходу!
– Да, сплю, – мгновенно отреагировал Серёжка. – Ты мне снишься. Тебя нет. Стало быть, и внимания на тебя обращать не следует.
– А смотреть, куда идёшь, следует? – хохотнул Скрябин.
– Во сне не обязательно.
– Ах, не обязательно? Ну, так я тебя разбужу! А то ещё под лошадь попадёшь! – Сашка кивнул на подъехавшего к воротам лихача. – Сейчас тебе, милок, лекарство… – Он сгрёб снег со спинки ближайшей скамьи и быстрым движением затолкал жмень Рахманинову за шиворот.
Серёжка нагнулся, чтобы наспех скатать снежок для расправы над Скрябиным, но снег был слишком рассыпчатым и не хотел склеиваться.
Вдруг Скрябин заорал. Серёжка обернулся и расхохотался – стоило только посмотреть на скрябинское лицо: он прямо-таки побелел, интеллигент несчастный! Конечно, без Лёльки не обошлось: это он, Дон Кихот консерваторский, явился на помощь и сунул Скрябину за шиворот внушительную пригоршню снега. Сашка чертыхался, а вдалеке, у ворот, застенчиво смеялась Анечка, а с нею и Матвей. Уязвлённый Сашка Скрябин дёргал плечами, пытаясь вытряхнуть снег, скользивший по спине под рубашкой, и при этом не потерять вида.
– Дурачьё! – сделал вывод Скрябин. –
