Платок носить надо!» – и выгнал за дверь. Так я с тех пор платок и ношу. Мало ли.
Все, вместе со Зверевым, засмеялись. Молчал только Мотька.
– И вообще, я не собираюсь быть пианистом, – заявил Серёжка.
– Интересные дела! – поднял брови Зверев. – Кем же ты тогда стать собираешься? Дирижёром? Теоретиком? В певчие, может, решил податься?
– Я сочинять буду, – твёрдо сказал Серёжа.
– Ой, ну сочинять – это дело такое, Сергей. Сочиняй, кто тебе не даёт. Класс свободен! Только вот прокормить себя ты этим не сможешь. Не дело это – сочинять. Посмотри вокруг: все сочиняют, а толку… Где они все… Таких, как Пётр Ильич или вон наш любимый Людвиг Ван, – сам понимаешь.
– Я не думаю, что я хуже, – заявил Серёжка.
– Однако, прямо скажем, бессовестное заявление, – опять рассмеялся Николай Сергеевич и подковырнул ложечкой печёное яблоко. – Ну что ж, сочиняй. Посмотрим. Напиши для начала хотя бы пьесу. А потом, со временем, концерт или симфонию. А я договорюсь, чтобы кто-нибудь известный продирижировал. Только уговор: без ущерба игре! Будешь лениться – выгоню вон. Как считаешь, Мо? Мо! Что молчишь-то весь вечер? Угрюмый такой. Дуешься на меня до сих пор? Мо, Мо, ну будет! Ну, мир?
– Да он не из-за вас, Николай Сергеевич, – встряла Анна Сергеевна. – Девочку он хотел проводить до дома, но не вышло.
– Вот как! – поднял брови Зверев. – Это ещё что такое?! Как такое может быть, что какие-то девочки отказываются от нашего дорогого Мо! Что за девочка там такая? Имя? Скажите ещё, что она каких-нибудь танеевских учеников моим предпочла! Вильбушевичей всяких! Ну, чего молчите? Как зовут её?
– Да нет, Николай Сергеевич, тут уж можете быть спокойны: это из вашего класса ученица. Аня Пономарёва.
– Аня?! – Николай Сергеевич опешил. – Да ну! Быть такого не может!
– Ну, уж поверьте.
– Да нет! Я к тому, что быть такого не может, чтобы такая хорошая ученица – и отказалась от Матвея! Мо! Давай-ка с самого начала!
– Да он прокатить её хотел на лихаче. Лихач прямо у подъезда стоял. А денег-то у него было всего два рубля.
– И мороз же ещё. По морозу не особо п-погуляешь-то со своей симпатией, – вставил Лёлька.
– Н-да… Ситуация, – протянул Николай Сергеевич. Он встал и прошёлся по комнате. – Да… Не дело это! Не дело! А главное, Аня Пономарёва! Не хватало ещё, чтобы её отбил какой-нибудь… кадет нарядный! Саша Скрябин, например. Он вон какой, между прочим! Видный кавалер!
Лёлька и Серёжа злобно переглянулись.
– Анна Сергеевна, подай-ка мне мой… Да-да. Вот, Мо! Вот тебе пять рублей! Когда в следующий раз встретишься с Аней Пономарёвой – прокати её на лихаче. Это можно. Она хорошая ученица.
Глава 10
Снег хрустит, как арбуз. А песок на речном берегу хрустит, как снег. Песок хрустит потому, что песчинки царапаются друг о друга, а снег потому, что снежинки ломаются. Разбиваются, трескаются, лопаются под тяжёлыми сапогами. Точно так же в арбузе лопаются его водяные сосудики, когда откусываешь. Будто отрываешь лоскут алого, сахарного – того, что под зелёным кафтаном…
А ещё снег похож на пюре – такая же взбитая картошка. Измельчённая, перемешанная с воздухом глыба льда. Снежный мякиш хлеба. Вспенившееся, пузырчатое запечённое тесто.
«Раз в голову лезут мысли о картошке, значит, захотелось есть!» – подумал Серёжка.
Он брёл по тропинке, вытоптанной ложной, запутанной петлёй меж сугробов, домов и усадеб.
«Отчего было не протоптать нормальную, прямую тропинку? Зачем непременно нужна такая длинная, витиеватая? И о чём думал тот первый, кто её протоптал? Наверное, это был Белый или кто-нибудь такой же ненормальный, не от мира сего».
Белым ребята окрестили Сашку Скрябина. Поначалу так звали его только старшие – и чаще за спиной, в междусобойных разговорах. Со временем это прозвище накрепко прилипло к нему, а началось всё после одной истории, когда те же старшие уговорили Скрябина устроиться на лето петь в храм.
Были каникулы, иногородние консерваторцы разъехались, и на клиросе не хватало певчих. Петь за теноров и басов чаще всего было некому, так что эти партии отдавали девочкам. Серёжка тогда тоже остался в Москве: Зверев договорился с Ладухиным подтянуть его по сольфеджио, но воскресных служб Рахманинов не пропускал и сам слышал, как после очередной проповеди о необходимости приходить на клирос в безукоризненно чистых, ослепительно-белых воротничках Скрябин начал доказывать регентше, что белый не может быть безукоризненно чистым: «Белый – это ведь смешение всех цветов!»
Регентша возмутилась наглостью юного спорщика и обозвала Скрябина заносчивым глупышом, потому что каждый ребёнок знает, что белый – это отсутствие цвета!
«Разве целая нота пустая? Она ведь белая, – спокойно поинтересовался Сашка. – Если белый – это отсутствие цвета, тогда, по-вашему, выходит, что и целая нота – белая – это отсутствие звука?»
Регентша, конечно, ещё больше вышла из себя и, подозрительно прищурившись, возразила, что целая нота в данном случае – это наложение четырёх четвертей, но Скрябин и здесь не растерялся, терпеливо объяснив, что «тогда ведь и белый – наложение всех цветов. И если нарисовать на круге бумаги все цвета радуги и раскрутить его, как ветряк, то они наложатся друг на друга, смешаются – вот и получится тот самый „ослепительно-чистый“ белый».
Певчие на клиросе смеялись, регентша злилась, а зануда Сашка через несколько дней раздобыл учебник по физике и снова подстерёг её после службы. Те из консерваторских ребят, кто пел в храме, рассказывали потом, как он шёл за регентшей рядом с тропинкой, прямо по сугробам, и зачитывал какие-то отрывки из главы про цвета и оттенки.
И здесь как раз сугробы и белая тропинка. Белая тропинка – Белый Скрябин.
Серёжка протоптал колею к самодельным качелям во дворике. Снегу навалило столько, что сугробы доходили до самого сиденья – простой доски на верёвках. Он снял варежку и взялся тёплой рукой – кристаллики инея таяли под ладонью, и бечева будто бы промокала. «Повозил» качели по снегу: сиденье вычертило на сугробе широкий рельс. Сергей вспрыгнул – не хотелось топтать красивый снег – и, усевшись прямо с ногами, как бы на корточки, принялся раскачиваться – плыть на корабле, бороздя и рассекая снежные волны.
Хотелось сочинять. Он уже сочинял, конечно, но это было как-то не всерьёз. Нужно было написать что-нибудь такое… Что говорило бы за себя и за него. Что жило бы само по себе, вне его самого, вне его рук и его воли. Что-нибудь такое же совершенное, как снег. Что-то такое, чему можно было бы удивляться каждый раз, слушая и переслушивая. К чему
