струна. И снегом вниз осыпается. Вон их сколько, снежинок. Всё это – звёзды.
– На рояле не может струна лопнуть!
– Ну, вот ты опять. Всё может! На звёздах – всё! Ты вот знал, что есть созвездие Дельфин, а в нём – звезда под названием Музыка? Не знал, а она есть. И светит. Говоришь, хочешь, чтобы похоронили тебя у моря. На скале. А я вот на эту звезду хочу после смерти. Представляешь, каково там… Бродишь – и тропинки, наверное, блестят от снега, как здесь… Там же, наверное, вечная мерзлота, вечный лёд.
– На звёздах огонь, наверное. Как на солнце.
– Это на жёлтых звёздах. Солнце ведь жёлтое. А на белых, думаю, лёд. Сашка Скрябин бы тебе рассказал про белый цвет. И про другие тоже.
– Ты же замёрзнешь, если лёд.
– Не замёрзну!
– Замёрзнешь! Вставай! Просыпайся живо!
Серёжка вздрогнул – то ли от испуга, то ли от неожиданности. Кто-то тряс его за плечо. Он помотал головой: нет никакого морского берега и зелёной гальки. Вместо этого сидит он на качелях среди снега. Колени даже припорошило – надо же, сколько намело… Всего за пять минут. Или не за пять?
– Вставай! – сердитый голос. – Ты чего на морозе спать вздумал! Идём! Быстро!
Серёжка поднял голову. Кто тут раскомандовался? Рядом не было морского южного поэта-мальчишки. Вместо него, сдвинув брови, стоял взволнованный Сашка Скрябин. А за ним блестели снежными звёздами следы. Одинокие, первые следы. Следы первопроходца, отделившегося от втоптанной белой тропинки. Чтобы подойти и разбудить его, Серёжку.
Глава 11
– Так, следующий Рахманинов! Или кто-то желает представить свои знания вперёд него? – Батюшка лукаво осмотрел класс, где преподавался катехизис. Никто не хотел.
– Ну что ж, Сергий, в таком случае пожалуйте, голубчик! Взываю к вашему милосердию, ибо моего терпения после господина Пресмана осталось самая малость. Мне крайне, положительно крайне требуется отдохновение души.
Серёжа встал. С задних парт послышалось хихиканье.
Зверев, который непременно присутствовал на экзаменах своих учеников, сердито хмурился: дисциплины на уроках протоиерея Разумовского не было и в помине. Все, включая самого батюшку, общались о чём вздумается, а над партами летали скомканные записки и бумажные самолётики.
Зверев бросил испепеляющий взгляд на Матвея, но тот сделал вид, что не заметил.
– Николай Сергеевич на тебя смотрит, – шепнул Лёля. – Ну тройка, ну Мотьк… Разве ты с б-батюшкой общаться не умеешь? Все же знают, как легко у него вып-просить пятёрку!
– Отстань, Лёль.
– Ну что? Знаю я, что ты скажешь. Можешь не говорить! Дулся вчера весь вечер на Серёжку, вот и не готов.
– Ничего я не дулся, отстань.
– Дулся, дулся! Всё за тот р-рубль зуб точишь, да? Да!
– Тебе какое дело!
– Тсс, Николай Сергеевич смотрит!
Матвей чуть пригнулся и понизил голос.
– А что, Лёль, вот про тебя говорят, будто у тебя обострённое чувство справедливости. Вот и скажи: разве это по-дружески? По совести? Иметь деньги и не одолжить, когда друг просит?
Лёлька помолчал и посмотрел на Серёжу. Тот мямлил что-то несуразное, отвечая на вопросы батюшки. Батюшка будто получал удовольствие: он улыбался и выводил на чистом листе древнерусские буквы с вензелями – просто так, чтобы занять руки и, может быть, меньше сердиться. Может, это и помогало ему обрести милосердие к ученикам?
– Ну, милый, ты же ничего не знаешь! За это тебе единица. – Батюшка торжественно занёс перо над табелем, а сам хитро посмотрел на Серёжу.
– Как единица? – Серёжа покраснел и покосился на ехидно ухмыляющегося Зверева. – Я же прочитал всё несколько раз! За что единица?..
– Ну что ж, тогда двоечка!
– Ну, батюшка! Я ведь готовился! Старался! Я знаю предмет лучше, чем на двойку!
Батюшка добродушно потёр ладони.
– Ну, тогда ещё вопросики, святейший мой Сергий! Так, в классе! Тише, друзья мои, тише: помните про муки адовы! Не дай Господь попасть вам в такое же мучение, в каком нахожусь я в местных условиях. Видно, здóрово нагрешил, раз приходится вести Господень предмет среди таких безбожников. – Он довольно улыбнулся своей тёплой, защищающей не хуже ладана, улыбкой.
Лёлька пригнулся пониже к парте.
– Моть! Матвей!
– Ну?
– Ты зря так о Серёжке д-думаешь.
– Как есть, так и думаю, – проворчал Мотька.
– Да нет, ты п-погоди. Я сам сначала не понял. А сегодня сообразил! Он же матери эти деньги отправил!
– Разговорчики мирские! – пробасил протоиерей, глядя на Лёльку.
Тот понизил голос.
– В общем, дело т-т-такое. Меня тоже задела история с рублём. А вообще, странно это, он ведь и у меня занимал недавно!
– На что?
– Так вот, матери же! Подожди, всё по п-порядку, ты дальше слушай! Думаю: не попал бы он в какую беду. А в тот вечер, ну когда мы чай пили, п-помнишь, я раньше ушёл. Захожу в комнату – там письмо лежит недописанное. Письма Серёжка вечно оставляет где попало, ну ты знаешь. Нас позвали в столовую – он ушёл, а письмо так и осталось лежать. Я и вспомнил: ему же письмо п-приходило недавно от матери! Может, случилось что, мало ли… Как в истории с твоим отцом… Нет, ты не думай, я чужие письма не читаю… обычно. Но тут решил: надо бы проследить. Вдруг его мать забирает, а он и молчит, сказать боится! А может, ещё проблемы какие. Вечно там то с братьями его, то ещё с кем… Он же скрытный… Не рассказывает ничего. Не дознаешься!
– Ну и?
– Ну и п-прочитал я его письмо! Спрашивает у матери, очень ли в доме холодно и сколько на дрова не хватает денег. Как в прошлом месяце или больше! Представляешь! Матери его на дрова не хватает! Как в прошлом месяце или больше! А тут ещё … Тсс… Сейчас…
– Что ж, Сергий, – продолжал учитель Закона Божия. – За старания ваши ставлю троечку!
– Как же так, батюшка! Лучше уж тогда единицу! Зачем мне троечка! Это всё от волнения! Оно мешает рассказать как следует!
– Правду ли говоришь, Сергий? – Протоиерей Разумовский прищурился и с любопытством вгляделся в Рахманинова.
– Чистую правду! – заверил Серёжка.
– Что ж… Гхм…
– Ну, дальше? – прошептал Пресман.
– Дальше самое интересное! Я сразу не сообразил, а тут вдруг всплыло! Насчёт денег-то, что он у меня занимал! Брат мой в Москве был п-проездом – как раз где-то месяц назад. И тоже просил в долг. Двадцать пять рублей. Сказал, как приедет домой – сразу же вышлет. Я только получил за концерт и учеников – и отдал ему. Он вернул сразу, как и обещал, – и тут же Серёжка в долг попросил… Те же д-двадцать пять рублей. Зачем ему, думаю, понадобилось? Дал, конечно.
