как раз и ждал.
– Ну что вы, разве стоило…
– Нет-нет, идёмте!
– Неужели и вы решили податься в композиторы и посвятить мне балет? – расхохотался Танеев, когда они вошли в просторный кабинет, котором стояли два первоклассных немецких рояля.
– Нет уж, я такой ерундой не занимаюсь. Да и разве могу я конкурировать с Петром Ильичом? Он – последний композитор, который ещё может написать что-то путное. А молодёжь – сплошь либералы, новаторы. Делают из музыки хаотичный шум! Нет, моё дело – воспитание музыкантов. В этом я чувствую себя как рыба в воде – настолько, что даже готов вынести результаты на ваш суд.
– А ну-ка, – лукаво прищурился Сергей Иванович.
– Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Кресло вам необходимо, поскольку разнервничаетесь ещё, того и гляди. Анну Сергеевну, может, попросить нашатырь подготовить заранее или нюхательную соль?
– Господь с вами, Николай Сергеевич! – Чайковский расхохотался и ткнул локтем в бок смутившегося Танеева.
– Саша, позови Серёжу и Матвея. Итак, Сергей Иванович, для вас и Петра Ильича сегодня будут играть воспитанники моего пансиона: Сергей Рахманинов, Леонид Максимов, Матвей Пресман и Александр Скрябин. В четыре руки!
– Честно признаться, вы положительно заморочили мне голову своими Максимовым и Рахманиновым, дорогой Николай Сергеевич! – Танеев добродушно усмехнулся и, откинув полы сюртука, уселся в кресло. – Я только и слышу от всех: стоит тому или иному преподавателю войти в ваш класс, как вы тут же заставляете Рахманинова им играть. А профессорá, дескать, выделяют его из всех и даже чуть ли не немеют от изумления. Хвастаетесь, стало быть, дражайший Николай Сергеевич? Заметьте, это не мои слова! Я говорю лишь то, что слышу. И поверьте, на каждом шагу! Надеюсь, это не бессовестное враньё. – Он лукаво подмигнул.
Зверев довольно сложил руки на груди и отвернулся, но Танеев в отражении зеркала заметил, что тот улыбается.
– Смейтесь, смейтесь, Николай Сергеевич! – сыронизировал ректор. – Хорошо смеётся тот… Ну, впрочем, вы знаете, – ухмыльнулся он. – Я вас не просил, вы сами захотели. Значит, сдаётесь добровольно? Итак, что там они исполнят? Бирюльку очередную?
– Пятую симфонию Бетховена. В восемь рук.
– Ах, стало быть, и два рояля нужны. В то время как стынет угощение!
– А как же! Уж будьте любезны повременить с ужином.
– Пожалуйста-пожалуйста, милейший Николай Сергеевич! Мой голодный желудок в вашем распоряжении! Если они сыграют хоть более или менее сносно, я прощу вам это. И даже, возможно, освобожу ваших зверят от технического зачёта. Да-да! Но-о-о, – он погрозил пальцем, – как вы понимаете, надежд не много!
– Да, утешайте себя, утешайте, Сергей Иванович! Матвей! Заходите!
В комнату вошли трое «зверят», а с ними и Саша, который тоже учился в классе Зверева, но не жил у него. Встав у роялей, они поклонились кивком головы, как на зачёте.
Скрябин стоял у первого рояля, за Серёжей – как всегда с безупречной военной выправкой, с идеальной осанкой, с блестящими прядями чёлки, романтично падающими на скулы, в мундире с иголочки… «Принцеватое лицо! – насмешливо подумал Серёжка, как будто мог видеть Сашку затылком. – Вылитый Зигфрид из „Лебединого“. Пётр Ильич оценит!» Он играл вторую партию. Серёжка – первую. Лёня и Матвей устроились за вторым роялем. Сергей посмотрел на Зверева – тот внушительно моргнул глазами, это означало: «Давайте! Сыграйте так, чтобы…»
– А ноты?! – в ужасе вскочил с кресла Сергей Иванович.
Зверев выпрямил спину и торжественно объявил:
– Они играют наизусть!
Танеев запаниковал.
– Как же? Без нот? Совсем?! Вот же два клавира… Пусть они поставят, жалко, что ли… Меньше ковырять будут…
– Наизусть! – подтвердил Зверев и беспощадно улыбнулся.
Танеев продолжал чуть слышно бормотать что-то вроде: «Да как же это… Наизусть… Мыслимо ли… Пятую симфонию? Целиком?!» – а Серёжка, присаживаясь, попытался успеть занять бóльшую часть сиденья, чтобы Скрябину досталось как можно меньше места. Пусть мучается, играет на краешке, всё равно он второй, Зверев даже и не увидит. А ябедничать Сашка не будет. Он же прынц.
«Та-та-та-там… Та-та-та-там!» Они вступили.
«Так сама судьба стучится в дверь» – это сказал Бетховен. Уж он знал, что такое судьба. Эта симфония – борьба человека в его ничтожности перед роком. Вот он, кажется, достиг счастья – вот и мажор – после стремительных восходящих пассажей. Кратковременный мажор. Отдых. Перед новой атакой. Перед новым боем. Но разве человек может… Разве он властен? До минор. Тональность бури. Тональность страстей и героизма. Тональность патетики и драмы. Вот, вот уже, вот… Почти счастье. Снова вопрос задан судьбе – так наивно, так беспомощно, в высоком регистре… Ну, может быть? Ну, пожалуйста! Нет. Снова нет. Снова рушатся ступени… Снова рок, который забавляется человеческими мечтами и стремлениями к какому-то выдуманному самим человеком счастью. Да в мечтательно-задумчивой, такой пасторальной второй части, где балетные аккорды переходят в торжественный финал. Подтверждающие доминантовые каденции. Повтор, повтор, подтверждение, что всё будет хорошо. Но даже там есть вопросы: вот они, восходящие реплики. Вот они, восходящие интервалы-вопросы. А ответ? В третьей части – вот он, военный марш. Почти траурный. Нет, не траурный. Сметающий высохшие, сожжённые в кострах дворника листья человеческих жизней. Кажется, Державин сравнивал листья с человеческой жизнью. Или Ломоносов?.. И вот уже огонь выходит из-под контроля дворника, как выходят из-под контроля человеческие войны, и перекидывается на деревья и на дома, и охватывает города, как может охватить их революция. А ведь Бетховен застал Великую французскую революцию. И хотел бороться за неё. Верил в свободу, в равенство, в братство – им он посвятил последнюю свою симфонию. Он дирижировал – и не слышал. И боялся обернуться, опустив дирижёрскую палочку: как там зал? Ликует или все сидят с кислыми лицами? А может быть, ещё после первой части все встали и вышли? Так он стоял и стоял, пока другой дирижёр, который тихонечко – тайно, представьте себе только, тайно – стоял за его спиной и дирижировал оркестром, корректируя то, что не мог контролировать совсем уже переставший слышать композитор. На английском дирижёр будет «кондáктор». Почти кондуктор. Контролёр… Говорят, и у нас будет революция. Говорят, что она рано или поздно начнётся, что её уже готовят… Заняться людям нечем, вот и готовят. Вставали бы к шести, занимались, как Лёлька. Ездили с утра до ночи с урока на урок, как Зверев. А раз в неделю из театра шли бы в кабак и возвращались в половине третьего ночи… Нет, наши революции другие – мы боремся в музыке, музыкой. И защищаем царя музыкой. И защищаем нашу Родину – как Бетховен, – продлевая её род, её накопленное наследие, – в музыке.
Сашка Скрябин толкнул его под локоть. Это он специально или случайно? Конечно, да,
