случайно, прям! И повод есть – пассаж!
Остановились. Помолчали. Четвёртая часть. Да! Торжественная! Человек властен над судьбой! Властен! Повторяющиеся аккорды. Тутти. Восклицательные знаки! Утверждающие точки. Человек волен быть сам творцом своей судьбы.
Отзвучала фермата. Сняли руки, положили на колени. Выдохнули.
Зверев повернулся к Танееву: тот сидел немой, как пень. Застывший, как… А совсем рядом капал с канделябра воск – прямо на паркет: топ, топ… Почти как удары судьбы, только тихие, почти неслышные – ещё далёкие, ещё незаметные…
– Ну-с?.. Что скажете, Сергей Иванович? – Зверев повернулся к нему, нахально сложив руки на груди и посмотрев прямо в глаза.
– А?.. Да, это… э-э… м-м… – мямлил растерявшийся Танеев.
Чтобы совсем уж его доконать, Зверев, приняв огорчённый вид, произнёс:
– Эх, как досадно, однако, что вам не понравилось. Ну что ж. Ситуацию надо исправлять. Голубчики, сыграйте, будьте добры, Сергею Ивановичу ещё скерцо из Шестой симфонии.
– Святый Боже, святый крепкий… – Танеев умоляюще взглянул на Зверева. – Неужто тоже без нот?..
– Наизусть! – Зверев посмаковал это слово. – Начинаем! Что сидим-то! Сидеть в парилке, в бане будете!
И зазвучало скерцо.
Глава 13
Танеев и Чайковский начали спорить о штрихах: теперь Серёжка мог аккуратно отодвинуть стул и выйти из комнаты. Зверев проводил его взглядом: заметил, как Серёжа высыпал в карман пригоршню засахаренных орехов.
Матвей и Лёлька, пользуясь случаем, тоже выбрались из-за стола: подъём в шесть утра никто не отменял – заниматься нужно было каждый день. Анна Сергеевна, сославшись на головную боль, давно поднялась к себе, очевидно, забыв поменять в канделябрах свечи. В приёмной чувствовался запах топлёного воска и тонких дымных ниточек, тянущихся от тлеющих фитильков к высокому потолку. Сергей на ощупь добрался до кушетки с зелёным жаккардовым сиденьем и, сев на корточки, вынул из-за неё узел. Развязал – это был тот самый платок, которым мать укрыла маленькую Софью, когда… Сергей забрал его после сорока дней, перед отъездом. Мать долго искала, а он не сказал, что взял: платок был вещью, которая до последнего оставалась с Соней. Он был как молитва о ней. Как сорокоуст. Кроме того, это был мамин платок. На нём до сих пор был мамин запах – трудно сказать, что за запах. Не цветы, не хлеб, не орехи, не какая-нибудь дамская парфюмерия – мать была слишком скромной и набожной для такой ерунды. Даже не с чем было сравнить этот еле уловимый аромат, потому что ни одна вещь на земле не могла пахнуть мамой. Если бы можно было сделать духи с таким запахом, Серёжка скупил бы все флаконы. Но ему оставалось лишь класть этот платок на подушку и, засыпая, вдыхать. Так мама оказывалась рядом. Сквозь сон она подходила, чтобы подоткнуть одеяло, чтобы поцеловать в лоб и прочитать молитву, которую он забывал повторить перед сном… Он переложил в платок орехи из кармана – к пряникам, мёду и куску свиного окорока, который Лёлька помог стянуть ещё утром. Анна Сергеевна обыскалась, но, так и не найдя его, решила, что это какая-то чертовщина накануне Рождества. Теперь гостинцев должно хватить. Он снова заботливо сложил концы платка и завязал их фламандским узлом (хоть какая-то польза от старшего брата: научил узлы вязать).
– Я же запретил тебе ездить к матери!
У Серёжки перехватило дыхание. За спиной стоял Николай Сергеевич.
Медленно встав и опустив голову, он повернулся к Звереву. Хотел сглотнуть, но в горле было сухо: всё потому, что сердце стучало прямо в глотке. Если бы можно было что-то сейчас проглотить, то только его – и это было бы неплохо.
– Я не… – выдавил он.
– Не надо, Се. Я не хочу, чтобы мне лгали, ты знаешь.
Серёжка сделал усилие и поднял глаза: Николай Сергеевич был не злой, но какой-то удручённый. Надломленный, что ли.
– Я хотел, чтобы тебе не расшатывали нервы. Они нужны, чтобы играть. Чтобы заниматься. Чтобы сочинять, в конце концов, или что ты ещё себе навыдумывал. А не для того, чтобы из тебя выцеживали жизнь те, кто… – Спохватившись, он остановился на полуслове. У него был такой взгляд, будто он верил, а теперь разочаровался.
– Я просто… – выдохнул Сергей, – сегодня же Рождество. Я хотел отвезти матери немного гостинцев. Да, я стянул их со стола. – Он храбро взглянул Звереву в глаза: поймёт, не поймёт…
– Стянул! – усмехнулся тот. – Ничего ты не стянул, Се. Всё в этом доме – ваше. Мне просто больно, что, как бы я ни старался, что бы ни делал… всё равно вы обманываете меня. А знаешь, почему? Не потому, что злодеи! Вы мне не доверяете, вот что! Не впускаете меня в свою душу. Ну что ж. Иди к матери. Они сломают тебя, сломают твоё будущее, вот увидишь. Не говоря уже о том, что они могут испортить твой вкус этими пошлейшими «Очами чёрными» – любимым романсом твоего отца. С его картами и… Но я не буду тебе мешать. Довольно. Иди. А, постой.
Зверев развернулся и шагнул к комоду. Порывшись в верхнем правом ящике, он вынул кисет, в котором звякнули монеты.
– На, передай матери. И это возьми. Купи билет первого класса. В хороший, тёплый вагон – ещё не хватало, чтобы ты простудился. Иди. Впрочем, нет. Подожди извозчика: не годится караулить его на улице в такой мороз. И смотри не кричи, когда будешь звать его! Горло застудишь.
Глава 14
Мать открыла, и в её глазах мелькнула растерянность.
– Серёжа…
Улыбка застыла – она не исчезла совсем, потому что мать была, кажется, рада. С другой стороны, уголки рта чуть опустились. По-видимому, она ждала кого-то. Взволнованно и даже как-то воровато оглянувшись по сторонам, она схватила его за рукав и быстро втащила в дом. За окном уже давно рассвело, а в комнате по-прежнему было темно и как будто пасмурно.
– Тише, Серёжа! Аркашенька только уснул. Он должен выспаться – в последнее время всё плохо спит. Идём. – Она втолкнула его в светлицу. Серёжка обвёл взглядом комнату: в красном углу тлела лампадка, уютно дышала жаром печь, а потолок над нею был чёрен от гари. Подвешенные вдоль стены венички и связки трав прокоптились и теперь отбрасывали тени, по которым можно было гадать, как по теням от жжёной скомканной бумаги.
– Ты ненадолго, да? – как-то испуганно спросила мать, и Сергей удивился: кого ей бояться? Соседки Нины Никитичны? Аркашки? – Ты усаживайся, усаживайся. – Она неловко махнула рукой куда-то в сторону ненакрытого стола.
Серёжка посмотрел туда – на дощатой столешнице, безо всякой скатерти (хотя скатертей у матери было хоть отбавляй –
