створки окна, чтобы впустить её в нагретую тёплым маминым дыханием, печкой и самоваром комнату. Но бабочка испугалась и улетела обратно, в темноту.
Глава 15
Лето тоже было. Его начинали ждать почти сразу после рождественских праздников: так и тянуло скорее убрать поднадоевшие ёлочные игрушки и запылённые гирлянды. Вдруг начинало казаться, что они лишь захламляют дом и собирают пыль. Хотелось больше воздуха и пустого пространства, чтобы заполнить его новой весной. Колядки сменялись веснянками, душа просила блинов, а там и крашеных яиц с куличами, и вербовых веток, и мимозы, которая на самом деле совсем не мимоза, а акация серебристая.
– Настоящая мимоза – розовая и похожа на одуванчик, – как-то сказал протоиерей Разумовский. Он вообще интересовался всем мирским, знал ботанику и даже физику. Как его, с этим щегольским сюртуком вместо рясы, занесло в Закон Божий – собственно, одному Богу и известно.
В мае в перелесках ещё лежали сугробы. Но когда выходило солнце, снег таял в низинах, оставаясь островками между деревьями – у сырых, озябших корней. Серёжка любил ходить к этим островкам: даже днём здесь было сумрачно. Сразу представлялась тёмная чаща Каменной рощи, где барон Краснобород прятался за деревьями, а на озеро (озером и был растаявший в овражке снег) по ночам прилетали лебеди из недавнего балета Петра Ильича. И вдруг – тепло. Оно всегда приходило внезапно, за одну ночь. Как всё в том же балете, когда рассеиваются ночные тени и восходит солнце: его лучи шарят по низинам и выискивают бурую нечисть. Летом Николай Сергеевич всегда перевозил на дачу свой рояль (он не доверял случайным инструментам) и приглашал профессора Ладухина, чтобы тот занимался с мальчишками сольфеджио – что Лёльке, что Серёже нужно было подтянуть секвенции, диктанты и цепочки. Через месяц Ладухин натаскал Сергея так, что тот мог всего лишь раз прослушать произведение – и тут же воспроизвести его по памяти. Он видел в этом очередной диктант, который только и нужно было, что запомнить и повторить.
Когда без дождей стало душно, и сосновая пыльца повисла в воздухе жёлтым туманом, Николай Сергеевич увёз мальчишек в Симеиз, где договорился об аренде комнат в гостином доме Мальцова. Прохладный дом белел в тени пожухших от жары листьев винограда и цветущих глициний, похожих на сирень. Сам Зверев проболел всю весну и не мог думать ни о чём, кроме здоровья, потому и решил отвезти мальчиков: ему не давали покоя постоянная бледность Матвея и осунувшийся после зимы Серёжа с сизыми мешками под глазами. Для этого и нужно было ехать в Крым: разве останется бледность, когда в Симеизе столько солнца?
– Ты куда снова ушёл?
Серёжка обернулся и даже брови поднял, чтобы раскрыть глаза как можно шире. Море, как огромная лупа, отражало и солнце, и небо (поэтому море и было синим). А к полудню на спокойной воде появлялось волнение: неосторожный ветер разбивал эту лупу на стекляшки солнечных зайцев – они оживали и суетливо кружились, пытаясь сбежать от него по замкнутой кромке воды.
– А, это ты, Мотька. Я не заметил.
– Ещё бы! Вечно уходишь куда-то, скитаешься сам по себе, нас не зовёшь. Что-то случилось? – Матвей вскарабкался на большой валун в двух шагах от прибоя.
– У меня ничего не случилось, а у тебя на ноге кровь.
Мотька развернул к себе ступню.
– А, царапина. Ракушки под водорослями. Мидии, что ли, как их там. Порезался, пока лез. Николай Сергеевич просил напомнить, что сегодня у тебя урок.
– Я не приду.
– Не придёшь?! Он же накажет!
– Ну и пожалуйста. – Сергей равнодушно пожал плечами. – Моть. – Серёжка отвернулся, подставив солнцу лицо. – Как считаешь, стихи должны быть в рифму или нет?
– Какие стихи?
– Для романсов.
– Я тебе о другом вообще-то.
– Ну, не хочешь – не отвечай. Нет, слушай, а если совсем без рифмы? Это ведь можно?
– Дались тебе стихи! – усмехнулся Матвей.
– Я вот думаю, – не обращал внимания Серёжка. – Не люблю я рифму. Мешает она и мелодическую линию рвёт. Навязывает репризы. Цикличность. Получается рондо какое-то. Что, если подбирать стихи для романсов без рифмы вообще?
Мотька поморщился.
– Что это за стихи – без рифмы!
– А что, по-твоему, в стихотворениях только рифма и важна?
– А что же?
– Образы. Детали. Символы. Тайна, понимаешь! Загадка. Шорохи, запахи, ветер… Звуки!
– Ой, да какая там загадка. – Матвей заметил в щели под камнем краба и подскочил, чтобы найти длинную палку. – Подумаешь. Все стихи одинаковые. Или «Я вас люблю», или «Ах, ваше вероломство». Ну, ещё про небо там. И облака. И росу на цветах всяких.
Серёжка помолчал, глядя, как у горизонта собираются мелкие кляксы грозовых тучек. Откуда они взялись? Полчаса назад не было.
– Я буду сам стихи выбирать для романсов. И непременно малоизвестных авторов. И чтобы без рифм.
– Вот далась тебе эта рифма! – Мотя подобрал наконец тонкую кривую палочку и потрогал ею щель под камнем. Еле-еле, но проходит.
– С музыкой она очень глупо звучит, разве нет? Мелодия будто дробится на эти отрезки – от рифмы до рифмы. Режется лента. А она должна блестеть, тянуться длинно-длинно, прямо-прямо, как след от полозьев по белому снегу… Пересекать поля и мелкие тропки – те, что не видно под сугробами.
– Так вот почему ты всё ходишь, молчун такой, на коленке дирижируешь пальцем. Романс решил написать?
– Нет, не романс. Это будет… Ноктюрн, пожалуй. Слушай, а как ты считаешь, контрапункт в басу можно сочетать с хроматизмами в верхнем регистре? Будут они звучать? Не задавит бас?
– Не задавит. Просто левую руку играть тише. И педали поменьше. – Матвей лёг животом на мокрый песок, чтобы подкараулить притаившегося краба.
– А мелодию такую не знаешь? Та-та-а-а, та-а-та-та… А потом дальше: м-м-м-м, а-а. Не слышал?
– Нет. Откуда это?
– Точно нигде не слышал? Уверен?
– Ну что я, врать, что ли, буду?
– Это моя! Значит, я её ни у кого не перенял? Точно? Может, всё же услышал где и случайно запомнил?.. Пойдём прямо сейчас, покажу! Слушай, Мотька, если тебе понравится, я эту пьесу тебе посвящу!
Матвей нехотя оторвался от своей палочки, которой тщетно пытался нащупать краба под камнем.
– Тебя Николай Сергеевич поймает.
– Не поймает. Я осторожный, как… краб. Идём!
Глава 16
Вечером Николай Сергеевич и Матвей уехали на концерт, Лёлька слёг с температурой, а Серёжка вызвался остаться с ним – мало ли что. Около получаса он, вооружившись домашней туфлей Николая Сергеевича, с энтузиазмом взбирался на стулья, чтобы сократить популяцию комаров, пищащих над жёлтым абажуром торшера. Комариный писк пробирал до озноба
