и нервировал не хуже скрипа гвоздя по стеклу. Кроме того, происходили совсем уж странные вещи: сперва пищал один комар, но стоило только его прихлопнуть, как писк удивительным образом начинал двоиться – и вот комаров уже было два. Стоило Серёже настигнуть и их, как одиночный писк-соло возобновлялся опять – на сей раз где-то в тенях углов, – и всё начиналось по новой.
Так, пока он возился с комарами, Лёля уснул, завернувшись в простыню с головой (видимо, как раз от комаров), и теперь Серёжа мог выйти во двор.
Ближе к полуночи сад оживал, поворачиваясь другой, тёмной своей стороной: ночные цветы просыпáлись и подставляли луне тонкие, полупрозрачные ладони. Раскрывались сиреневые вечерницы, дрожал во вздохах ночного бриза душистый табак, похожий на отражения белых созвездий. Заросший диким виноградом забор облепляли колонии лунных зайцев: пятна непостижимого призрачно-паутинного цвета шевелились, сокращаясь и расширяясь, и бесстрашно глядели на Серёжу – им незачем было бояться, они маскировались под ядовитые ягоды дикого винограда. Серёжа снял сандалии (почему-то хотелось чувствовать ступнями прохладные камни дорожки), дошёл до хозяйского курятника и там опёрся спиной на остывший после дневной жары ракушняк.
Из-за забора доносилось жалобное поскуливание соседского Шарика: тот хотел, чтобы его отпустили с цепи, но хозяева, видимо, ждали своих жильцов-курортников с вечернего променада, и Шарику было не место во дворе. Огромный Шар, похожий на чёрного русского терьера с неряшливой шерстью и колтунами на пузе, – ему меньше всего подходила эта крошечная, уменьшительно-ласкательная кличка.
«Лучше бы назвали так кошку, – невольно подумал Серёжа. – И правда, какие из собак шарики? Ведь это кошки сворачиваются клубком!.. Эх, Шар… Тебе больше подошло бы имя Шатёр. Тебе бы скитаться по свету с цыганами – по грунтовкам, утоптанным дождями в степях… Бежать за телегой или дремать на коленях какой-нибудь девушки с такими же чёрными, нечёсаными волосами и пронзительным, резким голосом. А ты скулишь здесь на цепи. И замолкаешь, если бросят объедки со стола или домашнюю туфлю».
За спиной, в курятнике играли в молчанку куры. Серёжка приоткрыл парусиновую завесь и заглянул – они забеспокоились, заворчали, переступая с лапы на лапу. Злобно глянул с насеста петух с чёрными, отливающими зелёным перьями.
«Прямо-таки члены тайного масонского общества!» – подумал Серёжа, опустил брезент и запрокинул голову. Над головой, вторя ночным цветам, беззвучно вздохнула тёмная, опрокинутая воронка, из которой вытекал, поблёскивая, метеорный поток – так всегда бывает в начале августа.
«Нужно найти новый сюжет для музыки. Когда вдохновляешься сюжетом, гармонии приходят сами. В мире бесконечность миллиардов мелодий – и все они уже написаны. Как найти свою, чтобы она не пересекалась с теми, что найдены были другими? Мысль. Мысль нужна. Воспоминания. Ухватить их за ниточку, как воздушного змея, который понесёт тебя в небо, полное гармонии и гармоний. Ведь ещё Бах сказал перед смертью: «Не плачьте, друзья! Я ухожу туда, где рождается музыка». А где она рождается? В космосе, из тех же элементов, из которых созданы и человек, и сам Бог? Говорят, рождающемуся даны семена новой, разнородной жизни. Как возделает человек эти семена – такими они и вырастут, такие и принесут плоды. Возделывая растительные семена, человек становится растением, удобряя чувственные – превращается в животное, преумножая рациональные – принимает облик небожителя и лишь выращивая интеллектуальные – становится любимым ребёнком Бога. Если же человеку не по душе ни одна из этих судеб, он может вернуться к сердцевине своего одиночества, соединившись с духом Бога и продолжая расти в его уединённой тени, стоящей над всем и надо всеми. Закладывая зерно в нотный текст, можно стать как растением, так и животным, так и… Как там мама, интересно… Как Аркашка? Шарик настороженно рявкнул – кажется, кто-то возится с замком у калитки!»
– Се!
«Николай Сергеевич и Мотя вернулись. Наверное, уже поздно».
– Се! Ты спишь!? Впусти нас, эта Аидова рухлядь не открывается! – Николай Сергеевич принялся буйно тарабанить.
– Да, Николай Сергеевич! Иду!
«Интересно, а если использовать в гармонии малый с уменьшенной квинтой и разрешить его сразу в тонику? Без доминанты? Скажем, уменьшенный вводный терцкварт… С квартой вместо терции? Он бы прозвучал очень мягко… Плагальный оборот – и вместе с тем это был бы диссонанс… Доминанта слишком навязчиво звучит!»
– Чёрт возьми, Се! Ты почему так долго не отвечал?
– Я почти спал, Николай Сергеевич. Вышел вам открыть.
«…Или субдоминантовый септаккорд взять, только вместо квинты – увеличенную кварту?..»
– Как хорошо, однако, что ты не уснул. Я сегодня совсем потерял совесть – видишь, не стыдно даже перед Мо говорить об этом, но тем не менее. Да, я что-то несколько не в духе. И не уверен, что завтра буду в состоянии встать и приехать к девяти, как назначено. Чёрт меня дёрнул договориться об уроке с этой богатой девчонкой из семейства… как их там… Она совершенно средне играет, совершенно! Се, ты бы мог меня выручить? Скажи! Нет у меня терпения заниматься с такими!
«…Если в басу сделать мелодический ход на уменьшенную кварту – так ведь и характерный интервал подчеркнётся… Да, это нужно выделить и мелодически, и фактурно. А можно и ритмически. Особенно в каденции!»
– Се! Ты слушаешь? Ты осуждаешь меня, да? Ну прости старого профессора, Се. Прости. Такое ведь редко бывает, правда же, Се?
– А? – опомнился Серёжа. – Вы что-то хотели, Николай Сергеевич? Помочь вам лечь?
– Не хочешь выйти вместо меня на урок, да? Пренебрегаешь доверием? А ведь мог бы заработать целых… Они хорошо платят. Тебе всё равно рано или поздно заведовать кафедрой фортепиано. Я хочу, чтобы вы привыкали работать. Уроки станут вашим основным занятием после получения диплома. Это ваш хлеб, когда меня не станет.
– Николай Сергеевич, я хотел бы завтра утром заняться композицией, если вам будет угодно. Если рояль свободен и вы не были бы против…
Зверев вскипел.
– Снова композиция! Се! Ты пианист! Забудь уже эту ерунду! Композицией занимаются те, кто может себе позволить жить, не зная нужды. Это, как ты понимаешь, не про нашего брата. Вот лет двадцать пять назад, до отмены крепостного права, ты бы мог позволить себе хлебать из блюдца чай, получать оброк и пописывать что в голову взбредёт, глядя в потолок, лёжа на кушетке!
– Вы не правы, Николай Сергеевич. – Серёжино лицо оставалось спокойным, а тон – совершенно ровным. Только большой палец правой руки чуть подрагивал, но в кармане этого не было видно.
– И какая композиция! С твоими руками! – Уставший Зверев, которому не хватало привычной энергии, беспомощно повернулся к Матвею, ища поддержки.
Мотька, надо отдать
