огрызнулся Серёжка и погасил свечи. – Спать всем велено!
– Он д-д-для нас столько делает, а ты… Ты просто свинтус бессовестный после этого! И к матери ещё сбежал втихаря! – Лёлькин голос дрогнул. – Если бы ко мне Николай Сергеевич относился так же, как к тебе! П-прощал бы всё так, как тебе! Но для него ведь только ты существуешь! Только и твердит: «Послушайте, как Серёжа это место исполняет!» Серёжа т-то, Серёжа сё! Сил уже нет слушать про этого Серёжу! Всем п-профессорам, входящим в класс, хвастается, как ты играешь! А меня хоть раз б-бы п-похвалил!
– Он и тебя хвалит, Лёль… – попытался встрять Матвей. – Ты блестящий пианист!
– Неправда! Неправда! – запальчиво бросил Лёлька. – Ни разу! Н-никогда он меня не хвалил! Да и тебя, Мотька, не хвалил! Для него т-только Серёжа и с-существует! Серёжа, который п-плевать хотел на его добро! Который считает себя п-пупом земли! А с чего он так считает, а, Матвей? В чём именно его заслуга?
– Лёль, перестань… Ну, успокойся… Потом будешь сам жалеть!
– Нет, скажи, в чём? В том, что его з-за ручку мать привела в к-консерваторию? В том, что Зилоти – его д-двоюродный дядька, или кем он там Р-рахманинову приходится! Зверев же его не на улице нашёл! В том, что у него д-д-дед – хороший пианист, научивший играть и мать, и самого Серёжу? Где же его талант?! В чём именно его заслуга и с-самоотверженность? Его просто вели за руку по п-протоптанной ещё дедом (а может, и до деда!) т-т-тропинке! А я? А ты, Моть? За нашими спинами нет никого, кто бы с детства рассказывал о музыке, учил отличать плохую игру от хорошей, никто нас в к-консерваторию не пристраивал! И мы никогда, слышишь, никогда не попадём туда, где смогли бы завоевать себе такую же славу, как Серёжка! Я готов к-к-кланяться Звереву в ноги за то, что он даёт мне! Но ему-то на меня всё равно плевать! Зачем я, если есть Серёжа? А ведь его отчислили из Петербургской к-консерватории! Отчислили, слышишь, Матвей?! И раздавал бы он сейчас газеты, если бы не Зилоти и не Зверев! А мы… Да будь мы в сто раз талантливее и лучше – плевать на нас все хотели! Мы всегда будем нигде! Всегда! Вот увидишь! Наши имена никто не узнает и не вспомнит, как бы мы ни играли! П-потому что кому нужны т-такие, как мы? У каждого есть свои Серёжи! А у нас… у нас никого нет.
Лёлька разрыдался, зарывшись в подушку. Матвей молча встал и подошёл к его кровати.
– Ну ладно тебе… Ладно… Серёж, прости его… Он просто устал. Зачёты… Нервы… – Мотька вздохнул и посмотрел на Серёжу сквозь темноту.
Тот лежал с открытыми глазами. Он слушал, как судорожно сглатывает Лёлька, как утешает его Матвей, гладя по шершавому войлочному одеялу. Как скрипят половицы в коридоре под шагами Николая Сергеевича. Как Анна Сергеевна суетится и бежит к буфету в поисках капель. Серёжа всматривался в темноту и в жёлтую полоску под дверью – свет от свечей в коридоре шевелился, жил своей жизнью. Там же, за дверью, ходил Николай Сергеевич: сквозняк от его тяжёлых шагов то в одну, то в другую сторону шевелил огоньки свечей. Наконец щель под дверью потемнела: кажется, он сел на пол, опёршись на дверь спиной. Зачем он там сел? Отчего не идёт спать? Ну конечно! Сторожит! Чтобы Серёжа не сбежал ночью! Так, значит! Он даже сбежать не имеет права! Честность, значит! Ну что ж, будет ему честность! Придётся всё делать втихаря! Притворяться и лгать!
Наконец Мотя и Лёлька уснули – это стало ясно по их ровному сопению. Серёжка приподнял голову, пытаясь бесшумно встать и не скрипя половицами дойти до шкафа. Матвей спал на спине, сложив руки на груди – совсем как мёртвый средневековый рыцарь в католическом соборе. Неподвижное изваяние. Надгробие. Он повернул голову. Лёлька, наоборот, до сих пор лежал, зарывшись лицом в подушку – так, будто упал ничком.
Сергей лихорадочно соображал. Что взять на первое время? Самое важное – что? Что можно продать, чтобы были деньги? Часы?.. Пожалуй, да, часы. Правда, их подарила ему бабушка, но уж ладно, что делать. Когда-нибудь он расскажет ей всё, и она поймёт. Она всегда понимает. Одежда? Пара рубашек, пара брюк – да и хватит. Концертный костюм, сюртук для занятий с учениками Лёлька с Матвеем передадут. Или сам заберёт, когда Николай Сергеевич успокоится и смирится с его решением… Или когда его не будет дома. Ноты! Ноты само собой. Тетради… Что ещё? Так, завтра на урок к девяти тридцати. Можно надеть две пары брюк и две рубашки – Зверев не заметит. Ноты… Так. Спокойно. Их можно взять, как будто он идёт на занятия. Не будет же он проверять, ноты считать, в конце концов… Не выдавать эмоций. Иначе ведь Николай Сергеевич, чего доброго, не пойдёт на уроки и останется дома караулить… Или Анне Сергеевне велит. Ничего. Завтра он просто встанет, как всегда. Бледный Зверев сделает вид, что ничего не произошло, но всё же холодно спросит:
– Ты на историю музыки? Или зачем столько нот?
И Серёжка, надев две пары брюк и спрятав узел, скажет, как ни в чём не бывало:
– Да.
Часть вторая
Художнику нужны три вещи: похвала, похвала и ещё раз похвала!
С. В. Рахманинов
Глава 18
– Ещё хочешь чаю?
– И что, ты снова пойдёшь вниз, в комнату дворника, чтобы кипятить воду в мисочке?
– Ну что я сделаю, если ещё не заработал на самовар! – усмехнулся Рахманинов. – Пожалуйста, будь другом! Давай ещё чаю! Мне невыносимо здесь одному.
– Бог с тобой, идём. Идём вместе. Я рядом побуду.
Матвей открыл дверь, и с лестницы дохнуло вязким, болотным запахом сырой штукатурки, которой ежегодно замазывали весной плесень на потолке под чердаком. Но, невидимая, она прорастала своими спорами даже сквозь краску.
Сергей закашлялся.
– Тебе отдыхать нужно!
– По-моему, зима придумана только для того, чтобы портить людям нервы!
Они спустились в промёрзший подвал – каморку дворника, служившую также общей кухней. По стенам у самого пола вместо плинтуса была проведена тёмно-коричневая линия.
– Вот хотя бы взять эту бурую линию. Моть, скажи! Зачем она здесь? Что это за эстетика? Ещё и цвет какой!
Матвей пожал плечами.
– Где здесь спички?
– Ах, чёрт! Я же забыл, что последние две спалил. Ну что ж, тогда без чая.
– Идём куда-нибудь, я угощу!
– Нет, Матвей! Не нужно.
