class="p1">– Давай тогда просто прогуляемся. Невозможно здесь.
– Как пожелаешь.
– А, слушай! Совершенно вылетело из головы! Николай Сергеевич тебе просил передать. Только чтобы я не говорил, что это от него. Вот.
Матвей протянул несколько аккуратно сложенных банкнот.
Сергей вспыхнул.
– Я не возьму! Ещё не хватало брать от него!
– Он тебя так любит, Серёж! Переживает очень.
– Да? Сколько раз я пытался подойти к нему на улице, поговорить, извиниться! Он не здоровается, смотрит мимо, будто меня нет! Я не буду брать! Скажи, что мне всего хватает.
– Подожди, а шуба? Ты такой рассеянный, что и на улицу бы вышел без неё!
– Вот же я надел – суконное пальто.
– С ума сошёл! В минус тридцать! Шуба где твоя?!
Сергей выдохнул, пошарил в темноте рукой и сел на перевёрнутую корзину, стоявшую у выхода.
– Ладно, не пойдём гулять. Шубу я продал вчера.
– Продал?! А деньги с концерта, с уроков? Зачем понадобилось продавать шубу? – Матвей нащупал сапогом какой-то мешок и, брезгливо поковыряв его ногтем (пыльный ли и не мука ли внутри, чтобы не перепачкаться), уселся напротив.
– Слушай, ты как Лёлька! Ну что тебе за дело до моей шубы! Завтра экзамен по композиции, а ты – шуба да шуба!
– Зверев уже нас довёл! Прознал где-то, что ты уроки даёшь – ну, этой маленькой госпоже, дочке как там его… который при дворе. Услыхал, будто ты в неё влюблён и даже чуть ли не наперёд, на будущее, посватался!
Сергей рассмеялся.
– Что-о? Что за чушь! Она сама, видать, и распускает слухи! Это она в меня влюблена! Стоит к ним прийти – сразу начинается: яства какие хочешь, скатерть-самобранка! Столик с фруктами к роялю, финики, фисташки – даже то, что я люблю фисташки, представь себе, где-то выведали!
– А он тем временем вне себя от гнева! Грозился голову тебе оторвать за то, что ты посватался! Собирался искать, где живёшь! Но знал, что мы не выдадим, потому и спрашивать не стал.
Сергей принялся хохотать и, взмахнув рукой, задел локтем стоявшую у стены метлу. Та завалилась, задев Матвея по плечу. Мотька тоже рассмеялся и, пошарив рукой и найдя на полу гнилую картофелину, сделал вид, что собирается бросить её в Серёжу.
– Друг называется! – продолжал хохотать Сергей. – Принёс весть! Как же мне теперь идти к ней на урок?
Какое-то время они ещё посмеялись, пока по ногам не потянуло сквозняком с улицы. Чёрный ход был с этой стороны, и ветер проникал в щели, прощупывая, кого бы лизнуть своим промёрзшим, студёным языком. Матвей посерьёзнел.
– А кроме шуток, зачем понадобилось тебе продавать шубу? Снова выселяют?
– На этот раз нет. Иначе опять пришлось бы жить у Сатиных.
– Подожди! Так значит… Ты снова копил деньги для той женщины?! Как её… Анны, да?
Сергей помолчал. В тишине было слышно, как за окном скрипела от ветра незапертая дверца калитки – разбуженная, сердитая. По ведру, которое дворник второпях оставил на крыльце, что-то мерно постукивало: это напоминало колокола, которые он любил слушать в имении. Только вот здесь эти колокола были будто ржавыми – они словно звучали из-под земли или даже из-под воды. Или как будто их обмотали тряпками, желая закрыть, задавить, задушить круглые колокольные рты – наступить песне на горло; но они продолжали кричать – глухо, отдалённо, взывая к милосердию.
– Она тяжело больна.
– Это её муж сказал тебе об этом?
– Да. Он и попросил помочь деньгами.
Матвей медленно встал и прошёлся в темноте вдоль полок с пыльными жестяными банками. Он дотронулся пальцами до одной из них и постучал ногтем – вышел ржавый такой звук. А внутри что-то позвякивает.
«Кажется, гвозди, – подумал Сергей. – Стылый, стальной звон. Бездушный, бестелесный. Как кузнецы выдерживают постоянно слушать его: это же бьётся пустое, равнодушное сердце».
– Я так и знал, это добром не кончится! Ты говорил, что так быстро и легко пишешь «Алеко» просто потому, что тебя вдохновляют цыгане. Я думал, ты Пушкина начитался. А оказывается, ты по уши влюблён в чужую жену, ещё и в цыганку, которая… Вот не зря говорят, что цыганки гипнотизируют и человек выполняет любые их прихоти! А может, она колдунья? Приворожила тебя! Да она же намного старше, Серёж! И главное, что меня поражает, это её муж! Он, получается, знает, что ты влюблён, раз просит денег?!
– Не надо, Матвей. Я знаю, что ты скажешь. Легко судить со стороны, когда тебя самого не коснулось. Я бы и сам прежде сказал, что никогда не свяжусь с замужней женщиной, что это низко, недостойно, подло… А потом я понял, что не могу, понимаешь. Не могу я от неё отказаться. Что я могу сделать, если каждый человек – единственный в мире, и нет, и не будет никогда похожих на неё! А если я люблю её, Моть! Да, я уже пытался заставить себя не думать о ней! Но если мне не нужен никто, кроме неё? Она вон как поёт! Она настоящий музыкант!
– Что тебе, в консерватории девиц мало? Неужели ни одной не нашлось, чтобы тебя вдохновить?
– Знаешь, в тот вечер она пела какие-то цыганские романсы, я подошёл, и она совсем не насмешливо на меня посмотрела. Не как на юнца, а как на умирающего! Сразу всё поняла. У неё такие тёмные глаза! И волосы – винные, как чёрный мускат. И смотрит так пронзительно и вместе с тем – с состраданием. Я сразу подумал: «Если уж кто и умеет любить, так это цыгане». Впрочем, она не любит. Но и не насмехается, не смотрит горделиво. Зачем я ей? Конечно, незачем: она любит мужа, она сама сказала. Именно поэтому и смотрела с такой болью, в таком трауре, будто хоронила меня – мальчишку, который ноты подбирает.
– Ну, хватит, Се. Понял я.
– Нет, ты не понял. Я и тогда ещё сказал ей: «Как вы решите, так и будет. Скажете не появляться на вечерах в салоне – я затолкаю это вглубь, буду жить дальше, вы меня не увидите, вы же этого хотите, верно?» А она лишь сделала вот так, – Сергей повёл в темноте ладонью, – руку мою взяла и подушечки пальцев погладила! И говорит: «О, ваши бедные руки. Такой пианист не должен погибать из-за ерунды. Не имеет права!» И заплакала, представляешь!
– Я с ней согласен. – Матвей снова уселся на мешок. Он подобрал с пола нож (почему тот валяется на полу?) и карандаш и принялся точить его, хотя карандаш и так уже был заточен. – Ты говоришь, только цыганки умеют любить по-настоящему.
