Почему же она сказала, что твои чувства – ерунда?
– Ведь так и есть. Жить только мешают.
– А заплакала почему? Может, она тебя тоже любит?
– Нет. Говорю ведь, жалко ей меня! Почему ты никогда не слушаешь, Матвей!?
– Ну а дальше? – Матвей продолжал затачивать карандаш: голый грифель выдавался вперёд уже, наверное, на сантиметр.
– Я уже всё рассказал. Что мне оставалось? Ты бы сам как поступил? Я просто выдавил – они сами собой вырвались, эти слова: «Как вы решите, так и будет». И она решила.
«– Вы любите собак? – вдруг спрашивает.
– Да, – удивляюсь. – У меня добрейший пёс Левко.
– А я не люблю, – говорит.
– Отчего же?
– Мне чужда навязчивость. Собакам не хватает деликатности – у кошек же это в крови. Собаки хотят постоянно быть рядом – и переступают черту, и вторгаются в личное пространство, желаешь ты или нет. Наскакивают, лают, облизывают руки, протыкают когтями оборки на платье, носят обслюнявленные палки… Им всё равно, хочешь ли ты, весел ли ты или грустишь – они требуют, значит, ты должен.
– Собаки преданны и открыты, – возразил я. – Как можно не дорожить привязанностью?
– И навязчивы, – парировала она. – Так вот мой вам совет: не будьте как собака. Не нужно. Даже если хотите быть рядом – задумайтесь, желает ли этого человек, если уж он вам небезразличен. Вдруг он просит иного? Не вламывайтесь в его закрытый мир, не наскакивайте на него, как это делают собаки».
– Т-ц! – Матвей порезался ножом, которым затачивал карандаш, но Сергей не заметил.
– «Не нужно вам больше приходить на наши вечера» – вот чем закончился тот разговор. Мне хотелось хоть с кем-то говорить об этом. Всё моё время, каждый день. Вот я и сел писать «Алеко». Чтобы разговаривать с нотами. Людям доверять нельзя – непременно разболтают. А ноты… Когда я работаю – мне легче. Хотя бы чувствуешь, что жив, если в остальное время мёртв.
– Да уж, тебя не вытащить из-за рояля, я даже завидую такой трудоспособности. Спасибо, что хоть часок мне уделили, ваше превосходительство, – сыронизировал Мотька, но Сергей, кажется, снова пропустил его реплику мимо ушей. – Я читал либретто. Зачем, правда, они тебе предложили такой избитый сюжет… «Отелло», «Сельская честь», «Паяцы» – да что ни возьми… Одно и то же, никакой фантазии. Вон Пётр Ильич «Пиковую даму» взял. Или Николай Андреевич – «Садко»! Хотя и у него там тема ревности…
– Завтра узнаешь, зачем.
– Честно говоря, переживаю, как всё пройдёт. Николай Сергеевич злится до крайности. А у тебя ещё сюжет на тему ревности… Не знаю, как ты, а лично я боюсь его реакции.
– Вот как! Какой же должна быть его реакция?
– Боюсь, он подойдёт и выскажет всё в лицо. Только не накручивай, я-то знаю, что ты написал не ерунду. Но он… Ты же видишь, как он относится к твоему увлечению композицией!
– Это не увлечение! – резко перебил Сергей.
– Да-да, – спохватился Мотя. – Но… Ты понимаешь. Я хочу сказать… – Он подумал немного. – Просто не бери в голову, что бы он ни ляпнул. Помни, что только ты знаешь, какой должна быть музыка. Он навязывает тебе свои взгляды и…
– Знаю, – снова оборвал его Сергей. – Знаю. Завтра посмотрим, что он скажет. А может, он даже и не придёт. Из принципа. Из гордости. А если и придёт, то только чтобы сказать какую-нибудь колкость. Чтобы я знал своё место.
– Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься в нём!
– Посмотрим.
Когда Мотька ушёл, Сергей вернулся в кухню, чтобы забрать карандаш, который Матвей точил весь вечер. Керосиновую лампу без спичек зажечь было невозможно, и пришлось снова обшаривать полки, искать карандаш на ощупь. Внутри зашевелилось смутное подозрение, и Сергей провёл рукой там, где пылились жестяные банки с гвоздями. Вот он, карандаш. А рядом с ним – деньги, которые Мо принёс ему от Николая Сергеевича.
Глава 19
– Сегодня даже в карете зябко! – Софья Сатина поудобнее расположила грелку за спиной. – Май, а так холодно!
– Черёмуха цветёт, вот и похолодало. Недельку потерпи – тепло настанет.
– Нет, это карета такая! Степан совсем за ней не следит! Зимой то же самое было! То печка не грела, то уголь сырой!
– Печка грела, это ватин прохудился. Вон, смотри, дырка: оттуда и сквозит. Нужно велеть Степану, чтобы к следующей зиме мехом обил или байкой шерстяной. Готовь сани летом! Сергей боится сквозняков…
– Ты и сама замёрзла, вон как съёжилась! Раз уж сани летом готовят, то я попрошу отца заказать тебе к Покрову шубу из куницы. Раз прошлогодняя лисья моей сестрице не по душе. Проходила всю зиму в бархатном пальтишке – мода модой, но и мёрзнуть нельзя! – Софья поуютнее закопала кулачки в муфту. Там, в муфте, лежали чётки – подарок друга отца, одного советника, прибывшего по службе из Константинополя. Она принялась перебирать их, насмешливо глядя на Наталью.
– Оно утеплённое! Не нужно снова отца беспокоить. Он и так на каракулевый жакет деньги отложил, на приданое, как ты просила.
– Да, а потом палантин и муфту ещё жених подарит, всё верно! Осталось только жениха этого отвоевать тебе у других. – Софья хитро прищурилась.
– Перестань, пожалуйста! – Наташа твёрдо сжала губы, и меж её светлых, редких бровей легла неровная складка.
– Маленький барчонок. – Софья игриво ухмыльнулась. – Уже и вырос, и консерваторию окончил, а всё тот же нелюдимый господинчик! Отчего же он сбежал от нас? Разве плохо жилось? Матушка уж и комнату ему обустроила в нижнем этаже, и звуки туда не доходят от наших голосов, и никто не мешает! И всё ж уехал! Мама расстроилась, жаль её! Уж как она волновалась, искала по всем знакомым, когда тот от Зверева ушёл. Прямо как колобок! – Соня заливисто рассмеялась. – Маменька приезжает к Звереву, чтобы к нам забрать жить, а Серёжи нет как нет!
– Бедный мой…
– Чего бедный-то! Его собственная мать в Петербург звала? Звала! Сам не захотел!
– Он не хотел снова переходить из одной консерватории в другую! Педагогов менять за два года до выпуска! Друзей бросать! Что непонятного! Он и Зверева бросать не хотел.
– Сам ведь сбежал от него! – заметила Софья.
– Не сбегал он! Это Зверев его выставил. Серёжа ещё месяц там прожил, ходил за ним, извинялся. Тот – ни в какую! А потом они поругались, Сергей надерзил, сказал что-то, и Николай Сергеевич, говорят, ударить его хотел – по привычке. У него же чуть какое непослушание – сразу рукоприкладство.
– А он?
– Ты же знаешь Серёжу! Он всегда сдержанный, хладнокровный… Только Бог знает, что творится при этом у него внутри.
– Так что, ответил он
