Он мне так прямо и сказал, что я ничего не понимаю, и что лучше него композиторов нет и, главное, никогда уже не будет. Представляете, какой наглец, а, Василий Ильич? А однажды вообще заявил, что напишет такую симфонию, после которой случится мировой катаклизм и вся планета, нет, куда там, – вся Вселенная – должна будет сгореть в
огне преображения! Ещё и названьице выдумал для этого опуса: то ли «Мистерия», то ли «Божественная поэма»! О как! Вот какие у него замашки! Я прямо-таки горд собой, что выгнал его из своего класса!
– Вы, конечно, Антон Степанович, не обижайтесь, но моё мнение – напрасно вы так с ним. По фортепиано он у меня замечательно занимался. Даже руку переиграл в прошлом году – так готовился. Я им очень доволен. И как композитор он весьма интересен.
– Конечно, я уж знаю, вы ему после экзамена по фортепиано и малую золотую медаль дали, и на мраморную доску его фамилию теперь внесут. Дело ваше, Василий Ильич. Ради бога! Как пианист – пожалуйста! Но как композитор – нет. Нечего его к композиции подпускать. Сочиняет не пойми что! Какие-то пробы, испытания, предварительное изучение!.. Где лирика? Где классические рамки? Живопись музыкальная где? Чайковского он презирает, видите ли!
– А может быть, он вне рамок, а, Антон Степанович? – с улыбкой заметил Сафонов.
– Чёрт знает. Какой-то сумасброд! Только умничал постоянно и выводил меня из себя! И так уверен в своей гениальности, что в его присутствии и намекнуть на иное невозможно! На урок одно задаю – он другое приносит! Не понимаю ни его сочинений, ни его самого. Вот Серёжа Рахманинов – совсем другое дело. Услышите сегодня его «Алеко» – поймёте, что Скрябин и в подмётки не годится. Да и как пианист этот Скрябин – только и пытается, что прыгнуть выше головы! Единственным хочет быть. Уникальным! Как-то сказал мне, что будет, видите ли, только в больших залах играть! Конечно, как же такой важной птице играть в малых! Это ведь ниже его достоинства! Подумаешь, зрители, купившие билеты в камерные залы! Кто они такие?
– Ну, хорошо ведь играет, а, Антон? Я давно его приглядел себе в ученики. Ещё на вечерах у Зверева.
– Ну, неплохо, да, тут ничего не скажу. Но это годится только для салонов! Нет у него мощи, и звук слишком интимен! Тот, кто услышит его в Большом зале, не получит никакого представления об игре!
– Позвольте, не соглашусь! Саша Скрябин – кудесник в том, что касается тончайших нюансов звука! У него феноменальное мастерство, он прямо-таки тайной обладает – превращать фортепианный тембр в отзвуки оркестровых инструментов. И его собственные сочинения – уж простите, Антон, – никто не сыграет так чувственно и утончённо, как он! Именно в физическом плане, слышите! В некоторой степени, даже в плотском! Какая изысканность! Невесомость какая!
– Вот именно, Василий Ильич! Всё ваш Скрябин утрирует и превращает в плотское! Целомудренности в нём нет! А Рахманинов… Вот где мощь! Вот где темперамент! И одновременно чистота, нравственность! Духовность!
– Ваш Рахманинов играет хорошо только свои собственные сочинения! И разве что Петра Ильича! А Бетховен и классики? А Бах?
– Василий Ильич! – наконец возмутился Аренский. – Что такое вы говорите! Послушайте, как он играет романтиков! Он ведь и сам в этот момент становится романтиком! Только виртуоз может так передать и стиль, и замысел, и дух композитора, и эпоху! А главное, при этом ведь и техники его не замечаешь, и труда. Будто он сел за рояль просто поразмышлять! Он же как… Кентавр! Да-да! Не смотрите на меня так! Это кентавр, который стал одним целым с инструментом! Инструмент – это уже не деревяшка, приставленная к стене! Это его тело, это… громкоговоритель его интеллекта! Аккумулятор! Вы, может, сомневаетесь, что и сегодня стóит слушать Рахманинова?..
– Я не то чтобы сомневаюсь, Антон! Но им задание дали только месяц назад! Можно ли за месяц написать хорошую оперу? Студенту, пусть даже неплохому! Я лично не уверен!
– Позвольте, они уже не студенты! Они уже почти наши коллеги. И не за месяц, уважаемый Василий Ильич! За семнадцать дней.
– Что за семнадцать дней?
– Рахманинов за семнадцать дней написал «Алеко», с которым будет показываться сегодня.
– Вы шутите!
– Отнюдь.
– Значит, тем более. Не работа, небось, а крупный помол. Троечная. Скорей, скорей, тяп-ляп, как попало накалякать – и готово. А вы сидите, дорогая комиссия, наслаждайтесь параллельными квинтами, увеличенными секундами, доминантой, переходящей в субдоминанту… Чёрт знает что! Это у них называется «современно»!
Аренский промолчал и, поправив усы, усмехнулся.
– Что вы всё посмеиваетесь, Антон Степанович! Вам лишь бы иронизировать и отшучиваться! Нам же потом за этих выпускников краснеть!
– Ну отчего же сразу краснеть! Вон, Пётр Ильич получил в своё время тройку по дирижированию. И что, это разве делает его плохим дирижёром? Да и вообще, будто вы не знаете Рахманинова! Разве вы не помните, как он четыре года назад гармонию сдавал? Как сам Пётр Ильич три плюса подрисовал к его уже поставленной пятёрке, которая, между прочим, и так была с плюсом!
– Как же, помню. Растрогался, видимо, Пётр Ильич! А может, и свою тройку по дирижированию вспомнил. Пожалел, а? Или на эмоциях.
– Пожалел?! Из жалости поставил пять с четырьмя плюсами? Не смешите, Василий Ильич! Даже слушать не хочу: и прелюдию Серёжа лучшую написал, и мелодию гармонизовал так, что получилась не задача по гармонии, а песня без слов!
– Это не та ли задача, что в ре миноре? Кажется, припоминаю.
– Та, та!
– Хм, да, неплохая работа. Весьма. Если это то, что я видел.
– А главное, он не за всякие современные тенденции, он вполне себе традиционалист! По пути Лядова идёт, по пути Николая Андреевича Корсакова! Разве он зарекомендовал себя как недостойный студент?
– Вот именно, что он как раз таки достойный студент! И я не хочу краснеть от стыда, зная, что он получил по гармонии пять с четырьмя плюсами, но провалился с троечной одноактной оперкой, которую намалевал за семнадцать дней! Одноактная же? Что это за ерунда? Что за веризм такой? Ещё и сюжет им зачем-то дали странный – «Цыганы» Пушкина! Опять про ревность и любовь? Это что, новую «Сельскую честь» готовим? «Паяцев»? На «Цыган» уже писали оперы и Кашперов, и Лишин! И почему им дали задание так поздно? Кто распорядился?
– Ну не переживайте вы так, Василий Ильич! Не было обязательного задания писать именно оперу! Можно было подготовить вокальный цикл или симфонию. Да что угодно! Он сам захотел! Явился спустя две недели, и между нами произошёл такой разговор:
«– Как далеко продвинулась
