наша опера?
– Я её закончил.
– В клавире?
– Нет, в партитуре!»
Сафонов закашлялся, поперхнувшись.
– Быть не может! Через две недели?.. Что вы мне тут выдумываете, Антон! Чушь какая! И не стыдно! Я понимаю, конечно, все мы любим своих учеников, все хотим им помочь, как-то продвинуть… Но зачем вы так бессовестно обманываете!
– Так я и сам ему сперва не поверил! Вот увидите, он вас не разочарует! О! Вон и Сергей Иванович с Николаем Сергеевичем! Можно начинать, думаю.
В проходе между рядов появился Зверев. Он сухо кивал знакомым, но вид у него был болезненный и отрешённый. Он прошёл мимо Рахманинова и даже не взглянул на него, когда тот торопливо вскочил с кресла, чтобы поздороваться.
– Николай Сергеич! – Рахманинов смотрел ему вслед в отчаянии.
Зверев обернулся.
– Николай Сергеич…
– Да, да… Удачи вам сегодня. Всё у вас непременно получится. Я верю в то, что вы представите нам достойное поизведение.
Глава 21
– Никита через десять минут доиграет. Следующий ты! – шепнул Лёвка Конюс.
Сергей кивнул. Нужно идти. За сценой ждать было невыносимо. Отвлекали звуки, потели ладони, сердце билось так, что даже дышать было тяжело. Интересно, кто-нибудь умирал от разрыва сердца во время сдачи экзамена? Прямо за роялем. Нет? Очень странно! Ещё и ребята постоянно подходят с разговорами – то шуточки, то нытьё! Как будто не понятно, что ему сосредоточиться нужно, а не обсуждать педагогов и девушек!
Он вышел в коридор. Несколько шагов. Ещё несколько. Выдохнуть. Дышать ровнее! Всё получится! Поворот. Вот она, дверь на сцену Малого зала. Через пять минут откроется – и его позовут!
– Эй, Рахманинов!
Он обернулся. Скрябин. Что именно сейчас ему понадобилось?!
– Я вас слушаю.
– А меня наградили малой золотой медалью. По фортепиано. Хотел разделить с вами радость.
– Вот как! Поздравляю. Уверен, что заслуженно. Чем обязан?
– Ничем. Поделиться хотел.
– Зверев высмеивает хвастунов, но на вас, видно, этот приём не действует.
– А я и не хвастаюсь… Я… желаю вам того же!
– Да что вы! – холодно улыбнулся Сергей. – Знаете, я не ради медали здесь нахожусь. Меня не побрякушки интересуют.
– Неужели? А что же?
– Музыка.
– Полагаете, меня не интересует? – вспыхнул Саша.
Рахманинов пожал плечами и хотел было отойти, но Скрябин удержал его, поймав за локоть.
– Да, в какой-то степени вы правы. Я не хочу, чтобы меня считали всего-навсего автором прелюдий и крошечных, камерных оперок! Я буду создавать действительно важное! Это будет синтез религий и искусств! Всех искусств!
– По всей видимости, вы решили пророком стать! – улыбнулся Сергей. – Новым мессией. Или сразу самим Богом? Верно, к чему скромничать. Отчего же такого гениального композитора, философа и творца Аренский отчислил из своего класса?
– Что ж с того, зато теперь я выпускник самого ректора, а Аренский пусть локти кусает. И заметьте, ведь Сафонов постоянно восхищается и моей игрой, и моими сочинениями.
– Вы подошли только для того, чтобы уведомить меня об этом?
Скрябин немного смутился. Сергей подумал, что это необычно – увидеть Сашку Скрябина смущённым.
– Значит, вы считаете, меня поделом отчислили из класса Аренского?! А вы знаете, что он… Он…
– Он замечательный педагог, – это всё, что я знаю, – ледяным тоном ответил Рахманинов.
– А вы никогда не думали, что и с вами может произойти то же самое? – выпалил Скрябин.
– Что «то же самое»?
– Что ваше сочинение осудят!
– Такого никогда не произойдёт.
– Ха, вы уверены?..
– Разумеется. Я слишком много времени и сил в это вкладываю. И не ради медали и похвалы. А ради… самой музыки, понимаете? Мне нужна музыка, а не слава. И я хочу, чтобы хорошей музыки в мире было больше. Хорошей, а не той ерунды. «Очи чёрные» и тому подобное, что навязывается простым людям. Чувствуете разницу? Я не понимаю, неужели они настолько бесхребетны, что готовы скушать всё, что им подают? Это же… настолько очевидная глупость, халтура, отсутствие вкуса! Ни слов нормальных, ни гармонии! В мире столько прекрасных композиторов! Вот даже взять Конюса, Сахновского, Никиту Морозова или Гречанинова! Или Корещенко! Если для вас это имеет значение, он, кстати, получил большую золотую медаль по композиции! Да целой жизни не хватит, чтобы переслушать все произведения, что написаны до нас! Генделем, Бахом, Шуманом, а сколько было помимо них! И люди радуются этим пошлым «Чёрным очам»?.. Ни вкуса, ни…
– Разве они виноваты в этом?
– Виноваты!
– Но им ведь навязывают! Не думаю, что у крестьян была возможность слушать Баха!
– А теперь она есть?
– «Теперь»! Вы полагаете, у каждого человека был в детстве такой Зверев, который водил раз в неделю в Большой театр? У каждого была такая мать, которая с пяти лет над клавишами сидела?
Сергей промолчал. Он уже слышал подобные разговоры от Лёльки, который вечно жаловался на несправедливость.
– Знаете, Рахманинов, а я решил, что буду продолжать сочинять. Я представляю себе музыку совсем не такую, какую сочиняют теперь.
– Снова вы начинаете!
– Нет. Вы неправильно меня поняли. Я не хочу принизить то, что сочиняете вы. Я хочу сказать, в моей музыке будут как будто те же элементы, что и теперь: то есть мелодия, гармония… Но всё это будет совершенно иное!
– Хорошо, это ведь ваше дело. Мне-то что. Сочиняйте. А мне нужно собраться с мыслями – мне сейчас играть.
– Всё же как это странно: играть собственную оперу на рояле. Я считаю, правильнее было бы сделать студенческую постановку. Вокалисты бы пели, а вы или дирижировали, или сидели бы в зале. Разве комиссия сможет по одной лишь фортепианной партитуре оценить красоту оперы и мастерство инструментовки?
– Сможет. Простите, мне нужно…
– Последний вопрос, Рахманинов. Вы никогда не переигрывали руки?
– Вы переиграли руку?!
– Да. И, честно признаться, не знаю теперь, как с этим быть. Как восстанавливать? Я хочу играть, я хочу концертировать как пианист – и не могу заниматься больше часа в день!.. Это же никуда не годится! А дольше – рука болит.
Дверь отворилась, и студентка, которая объявляла номера, шикнула, почему-то сердито:
– Рахманинов! На сцену, быстро!
– У меня есть двоюродная сестра, она как-то обмолвилась об одном враче, – торопливо сказал Серёжа через плечо. – Правда, он вроде как и не совсем врач, скорее целитель даже. Сестра давно уже выводит меня из себя, мучает просьбами: считает, что мне с какой-то радости непременно нужно к нему обратиться. Вообще он психотерапевт, но, говорят, ещё и гипнотизёр. Сам я его не видел, но говорят, что…
– Рахманинов!
– Я потом дам вам его адрес, Скрябин. Вдруг он сможет помочь вам с руками.
– Спасибо. Удачи на экзамене! Всё у вас получится! Вы
