тоже заслужили медаль!
Глава 22
До рояля примерно десять шагов. Встать перед банкеткой – так, чтобы между ним и сиденьем было расстояние две ступни. Сейчас объявят. Уже, наверное, объявили. Нет, всё-таки нет. Вон, кто-то встал и читает по бумажке. Ничего не видно, зал такой тёмный… Кажется, Василий Ильич.
– Рахманинов Сергей, класс профессора Аренского. «Алеко», одноактная опера для тенора, баса, сопрано и контральто с участием хора. Либретто Владимира Немировича-Данченко по поэме Александра Сергеевича Пушкина.
Хорошо хоть не самому объявлять. Ведь часто бывает и такое. Сдержанно поклониться. Так. Сел. Руки поднялись сами, будто он уже стоит перед оркестром и показывает вступление деревянным духовым. Мягко вниз, тронуть воздух. Аккорд. Вот они, печальные, одинокие – две флейты и два кларнета – пасторальные, полупрозрачные, как ветер. Флейта – инструмент пастухов. Но здесь не пастухи. Здесь цыгане – это нужно прочувствовать сразу. Именно поэтому он обыграл вторую пониженную. Пусть все думают, что это доминанта к гармоническому соль минору. Увеличенная кварта, триоли… Витиеватые, ориентальные орнаменты в высоком регистре – как голоса цыганок и затейливая бахрома их платков, которую шевелит ветер… Пушистые хвосты осоки у блестящей реки… Красная, спелая луна. Руки влажные, клавиши скользкие, но вот музыка вздохнула – и будто раздвинулся невидимый занавес света. И он уже не у рояля, он забыл о нём. Он говорит не с ним, а с теми, кто остановился в шатрах там, у реки. Вот, как клинок, рассекающий красный бархат лунных лучей, вырывается на сцену страшная реплика – это уже предчувствие драмы. С первых нот предчувствие.
Это Алеко – бросивший свой дом, бежавший от общества к свободолюбивому народу, к тем, кто живёт за рамками лицемерных обязательств и приличий, кто дышит песнями, кто трогает ладонями воду дождей и рыжую пыль вдоль полей босыми ногами. Кто гадает по этой луне и на этой воде. В чьих ушах поблёскивают серьги, которыми забавляется ветер. Об этом народе рассказ.
Пусть в нём будет и история старого цыгана, которого бросит с маленькой дочкой разлюбившая женщина. У дочки будет непременно звонкое, стальное имя, блестящее в темноте, как золото, – Земфира. Дочка эта вырастет и полюбит беглеца, тоже бросившего ради неё свой дом. Что заставило его бежать от мира? Может быть, он убил, украл? Нет. Пусть слушатель сам прочувствует, сам найдёт сюжет, который будет ближе его душе.
Но Земфира – цыганка. Она слишком искренна, чтобы продолжать жить с нелюбимым из чувства долга, из-за каких-то общественных рамок, которые, как испанский сапожок, сдавливают сердце. Ей надоест скучный, суровый Алеко, с которым, пожалуй, не поговоришь ни о ковыле, ни о синих звёздах цикория. Который не умеет ни играть на гитаре, ни плясать, ни приручать медведей. Долго ли можно прожить с таким? Да ещё и когда он связывает тебе руки, душа твою волю и свободу своим мрачным, пронзительным, ревнивым взглядом. В то время как рядом – другой, пылкий и трепетный, мечтательный и заботливый. Тот, кто говорит о ветре и смеётся, щурясь на солнце, кто заговаривает грозу и скалится, когда гром будит её по ночам. Кто – единственный на свете – умеет целовать по-настоящему! Так, как могут целовать только цыгане! Будут в этой опере и пляски с пёстрыми юбками, рассекающими пламя и чёрный густой воздух, напитанный снами, в котором будут танцевать речные туманы и курения стариков, сидящих вокруг костра. Будет и хор – добрый, дружный, который будет олицетворять сплочённость, единство этого смуглого народа – твёрдого, умеющего жить и любить, честного перед самим собой. И этот чужак, который вторгся в чуждый ему мир, как утопленник, который не может жить под водой и не мог не пойти ко дну, борясь с течениями.
Интересно, в зале ли она? Слышит ли? Понимает ли? Нет, наверное, она не пришла. Зачем он ей – такой же скучный, далёкий от её духа, от её мечтаний. Где-то слишком робкий, где-то слишком хамоватый. Всё слишком. Не может он выдержать меры, чтобы ей понравиться. Краем глаза увидел – кажется, в зале мелькнул цыганский платок. Чудится, верно. А может, она пришла? А может, споёт в этой опере? Как было бы замечательно, если бы спела.
Смотрит на руки. Пальцы будто сами играют – длинные, сильные. Он просто сидит в стороне и управляет оркестром. И слушает. Здесь динамику чуть тише. Осторожней. Здесь – вырваться на свободу… «Умираю». Вот она умирает – и гаснут огни костров за рекой. И гаснет лето в её рассерженных, злых, разочарованных глазах. И гаснут цветы на платке, которым она укрыла такие худые плечи, что даже ямочки над ключицами ловят в свою сеть утренние тени. Что дальше могло бы быть? Может, им стоило бы убить Алеко? Отомстить? Нет. Они – чистый народ. Безупречный. Они умеют прощать, но жить с убийцей не захотят. Они прогонят его, как прогоняют песнями ночь. Как прогоняют мечты о счастье таких, как он, чужаков. Алеко будет брести, брести, вдыхать запах сена и вычесанных лошадиных грив, и маков, и кожаных поводьев, и сёдел – отполированных, лоснящихся.
Как скоро солнце взойдёт в зенит, а он будет всё брести и брести, чтобы добраться до лезвия горизонта – но разве можно до него когда-нибудь добраться?
Звуки растаяли где-то у седьмого ряда балкона. Просочились дальше, через щели, развеялись по коридорам, смешались с другими звуками – занимающихся в классах ребят, подбирающих модуляции, поющих цепочки, пишущих музыкальные диктанты…
Убрал руки с клавиатуры. Положил на колени. Встал. Сухо, неохотно поклонился. Не хотелось уходить со сцены. Хотелось рассказывать дальше. Но рассказ завершён. Не будет у него продолжения. Пора расстаться со своими героями. Отпустить их. Навсегда.
– Это гениально! – выдавил издатель Гутхейль, когда комиссия удалилась на обсуждение. Он тоже находился в зале и, чуть не забыв перчатки, побежал за Аренским. – Я… Я… Я хочу купить права на печать этого произведения! Я выпущу клавир в этом же году!
– А я покажу партитуру Петру Ильичу! – заявил Танеев. – Думаю, ему должно понравиться, и он предложит поставить эту оперу дирекции Большого!
– Не решит ли он, что слишком похоже на «Пиковую»? И форма, и… Ну, сами посудите! Интродукции схожи! Элементы трёхчастности, как в «Пиковой», элегическое начало, роковая тема Алеко, светлый финал, мотив которого появится в сцене гибели Земфиры. Сергей большой мост перекинул, через всю оперу – от интродукции к сцене убийства. Построения повторяются, меняется лишь наполнение, фактура. И лейтмотив Алеко – почти как у Петра Ильича
