роковая тема трёх карт. Или тема графини. И каватина его – ну снова элегические романсы Петра Ильича!
– Позвольте, Сергей Иванович, – встрял Сафонов. – Вы говорите о традициях русской оперы, а я считаю, это импровизация на «Кармен»! Вот даже выписал себе. Я ведь ещё и в ноты смотрел, в отличие от вас, а не только в рот исполнителю. Да, безусловно, парень весьма способный, но что это такое: «Режь меня, жги меня, не боюсь ничего»?! Это же дословно Кармен! «Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, режь меня, жги меня, не боюсь ничего я!» То же самое! Или вот: после интродукции начинается хор – прямо в точности как и в «Кармен»! «Как вольность весел наш ночлег»! Ну это ведь то же самое, что и «дымок, который улетает» – в «Кармен», на фабрике сигарной!
– Позвольте, Василий Ильич! – возмутился Аренский. – В «Кармен» работницы фабрики! А здесь цыгане, и у них тоже дымок из курительных трубок! К тому же они у костра!
– Это всё и так понятно, Антон! Будет вам защищать своего ученика! Вы говорите, цыгане. Почему же он не использовал ни одной подлинной цыганской мелодии? Всё такое общее, традиционно-восточное, гармоническое, нет здесь цыганской самобытности! Ориентальность музыки не та. И хоры! И цыганский танец. Почти меланхолический вальс, только с витиеватым восточным узором. Всё такое… гхм… общее! Разве что пляска цыган на мотив «Перстенёчка» – вот это уже исконно цыганская песня. А так – дурная, безвкусная пародия на «Кармен»!
– Какая «Кармен», при всём уважении! Здесь – это же очевидно – продолжаются традиции русской оперной музыки! Непрерывное симфоническое развитие, аккорды арфы в рассказе Старого цыгана – что это, как не глинковский Баян из «Руслана и Людмилы»? Каватина Алеко вообще напоминает элегический романс в традициях Петра Ильича – насколько я знаю, Сергей его поклонник. Лирические темы, выразительная напряжённость…
– Что же вы думаете по поводу оценки?
– Очень мне понравился аккорд с разрешением после «постыли мне все девы мира»! А потом, после «угас мой взор» – тоже красивая гармония с дополнительными тонами.
– Простейшая же гармония, пощадите, Василий Ильич!
– Да, но как талантливо взято, как к месту! Звучит будто что-то терпкое, необычное… Сложный цвет, как бы Скрябин сказал! А в арии Земфиры после слов «я песню про тебя пою» – какое хроматическое движение в голосе, а в инструментах – плачущая интонация lamento… [13] И интермеццо как задумано, надо же! События одной ночи делятся на «до» и «после» интермеццо! Будто тектонический разлом! Или надлом душевный! А какая невесомая, призрачная инструментовка! И как она работает на драматургию! Вы заметили? Основная тема подготавливает развязку финала. Звучит в финальной сцене в новой тональности. А гармонии? Кажется, всё то же самое, когда Земфира и её избранник прощаются. Чувствуете параллели, да?
– Так всё же как оцените, Василий Ильич?
– А я вот поинтересуюсь сперва, что скажет Николай Сергеевич! – Сафонов повернулся к Звереву.
Глава 23
– Для оглашения результатов экзаменационной комиссии на сцену приглашается… Сергей Рахманинов! – объявил Сафонов.
Ноги не слушались и, казалось, вросли в паркет.
– Давай, давай! Иди! – подтолкнул Матвей.
Сергей вышел на сцену и встал напротив комиссии. Родные лица… Один только Зверев не глядит на него – опустил глаза, изучает то ли свои записи, то ли стол, покрытый зелёным сукном. Он покосился вправо: из зала смотрели на него Мотька и Лёлька… Сияют! Радостные… А вон сидит его двоюродная сестра Наташа Сатина. В почти цыганской шали!
«Оказывается, это была Наташа, в шали-то…» – разочарованно подумал он.
А Анны нет. Анна не пришла. Ясное дело. Она сейчас с мужем, зачем ей приходить. Левее – Вильбушевич. Наверное, занял её сиденье. Она могла сидеть там вместо него! Ещё левее – Скрябин. Впились глазами. Все тут как тут, все собрались, все.
– Совет Консерватории свидетельствует, что сын отставного штаб-ротмистра Сергей Васильевич Рахманинов, православного вероисповедания, родившийся 20 марта 1873 года, окончил в Московской Консерватории, в мае месяце 1892 года, полный курс музыкального образования и на испытаниях показал следующие успехи.
В главных предметах:
– свободном сочинении (класс профессора А. С. Аренского) – отлично;
– игре на фортепиано (класс профессора А. И. Зилоти) – отлично.
Во второстепенных предметах:
– история музыки – очень хорошо;
– история церковного пения – отлично;
– эстетика – очень хорошо.
В научных предметах – хорошо.
Вследствие того,
на основании параграфа 73, ВЫСОЧАЙШЕ утверждённого
30 мая 1878 года Устава Консерваторий,
он, Сергей Рахманинов,
Советом Консерватории
удостоен
звания СВОБОДНОГО ХУДОЖНИКА
и утверждён в оном
Августейшим Председателем ИМПЕРАТОРСКОГО Русского Музыкального Общества
со всеми присвоенными сему званию правами и преимуществами.
Во внимание же к особым музыкальным
дарованиям и отличным успехам
СЕРГЕЯ РАХМАНИНОВА,
он награждается
БОЛЬШОЙ ЗОЛОТОЙ МЕДАЛЬЮ,
в удостоверение чего выдан ему сей диплом
за надлежащим подписанием
и с приложением печати Консерватории.
У Сергея перехватило дыхание.
– Подойдите, пожалуйста, к членам экзаменационной комиссии. Диплом вручает профессор Николай Сергеевич Зверев! – Сафонов коварно ухмыльнулся и подмигнул.
Рахманинов сделал над собой усилие и посмотрел на Зверева – в глазах Николая Сергеевича стояли слёзы.
Он встал – как-то совсем по-стариковски, неуклюже, осторожно придерживаясь за спинку стула. Дрожащими руками взял у Сафонова Серёжкин диплом и, чуть подержав в руках – бережно, будто с тоской, – вгляделся в оценки.
«Как он постарел за три года, – подумал Сергей с грустью. – А ведь я видел его почти каждый день в этих коридорах! Здоровался с ним на лестницах… Думал, так будет всегда. Тогда казалось, что эти стены всегда будут нашими. И он будет здесь вечно, и все мы – вечно: неумелые, ленивые, вынуждающие его сердиться…»
Но оказывается, люди стареют внезапно. Почти мгновенно. За год, за несколько месяцев, а может, и дней. Человек слишком долго молод… Он привыкает к своему отражению, привыкает к мысли, что так будет всегда. А что потом – так ведь это потом, не скоро. И вдруг однажды ты приходишь в консерваторию – и оказывается, ты давно уже и не молод. Оказывается, к тебе относятся с излишним почтением, как к пожилому господину. Обращаются чрезмерно вежливо. Где-то жалеют, где-то – боятся за тебя. Сегодня в этой роли Николай Сергеевич. А завтра – возможно, будет он сам. Впрочем, первое – даже страшнее. Потому что завтра пройдёт, наступит послезавтра – и эта зараза, эта эпидемия, эта чума под названием «старость» будет прогрессировать и покроет своими язвами всё тело, весь организм. И тогда страшно будет приходить сюда, спрашивать о нём. Страшно потому, что однажды он может услышать: «Зверев покинул нас».
– Сергей, ну что же вы медлите! Подойдите к
