Звереву или нет?
– Ответил. Сказал: «Николай Сергеевич, у вас нет права поднимать на меня руку. Мне уже шестнадцать, я играю на концертах и даю уроки. Я уже не тот ребёнок, который будет молчать из вежливости и страха».
– Это Сергей сам тебе рассказал?
– Нет, это Леонид. Он же в консерватории борец за правду… Его и Дон Кихотом оттого прозвали. Он дочке нянюшки нашей рассказал, та всё его расспрашивала, когда он приезжал. Она рассказала нянюшке, ну а няню уж я выспросила, ты меня знаешь. Ой, как же Степан лошадь останавливает резко! – Наталья схватилась за ручку двери.
– А я сколько раз говорила отцу кучера сменить! – надулась Соня.
– Приехали, барышни! – Степан открыл дверь и подал Наталье руку – в изношенных извозчичьих рукавицах, но такую тёплую, большую, добрую…
– Спасибо, Стёпушка, – кивнула ему Наташа.
Ступив на тротуар, Наташа обернулась, глядя, как Софья выбирается из кареты, подобрав многочисленные, переливающиеся слои серой атласной юбки.
– Ты что, лошадь сдерживать не умеешь? Даже Наташа и та заметила! – Софья недовольно поджала губки. – Я ушиблась! В последний раз говорю тебе! Вот доложу отцу, прогонит тебя прочь! Или разжалует в дворники!
– А что я могу-то, барышня Софья Александровна? Лошадь, она существо гордое. Она порой и недовольна тем, что её удерживают. Она дальше, может, бежать хочет, а я держу, – учтиво поклонился Степан.
– Ну-ну. Извинился бы хоть! Всех винит, кроме себя! Даже лошадь у него виновата! – чопорно скривилась Соня и направилась к крыльцу. Длинный хвост юбки, змеясь, прополз по вымощенной дорожке и стёр напáдавшие, как снег, лепестки черёмухи.
Поднявшись по ступеням, они вошли в прихожую, куда в спешке вбежала кухарка Аграфена.
– Госпожа, милочка Наталья Александровна! Букет готов! Принесли час назад.
Наташа развязала ленты на шляпке и аккуратно, как ребёнка, передала её на руки Аграфены.
– Благодарю. Где он? Ты укрыла влажной вуалью?
– Нет, он в буфетной, в ведре вас дожидается. Я подумала, может, не стоит, вуаль-то мочить…
– Я же просила укрыть! – рассердилась Наташа. – К завтрашнему дню он превратится в охапку хвороста! Покажи!
Аграфена поспешила в буфетную, охая и на ходу поправляя выбивающиеся из-под чепца пряди.
– Да-а, – ухмыльнулась Софья. – Ты, сестрица, я смотрю, вовсю к завтрашнему концерту готовишься! Даже учёбу забросила. Всё ж таки надеешься отбить Сергея у поклонниц? Получится ли?
– Получится. – Наташа спокойно застегнула пуговки на домашних туфлях.
– Отец-то не даст согласия, даже если бы он к тебе когда-нибудь и посватался! А церковь и подавно откажет! Вы же двоюродные брат и сестра, – хитро подмигнула Софья.
– Не откажет. Ни отец, ни церковь.
– Ох и размечталась ты, дорогуша!
– Мечтают романтичные, эфемерные, бледные особы, Соня. Я же не мечтательница и не собираюсь ею становиться, ты прекрасно знаешь. Просто я люблю Сергея и хочу окружить его заботой.
– Ну-ну. И своего добиться. Не надо уж овечкой-то притворяться. Я знаю, какая ты. А Верочка Скалон? А Турка? «Коварный Тур-тур», или как он её называл в том письме?
– Тихо, Аграфена услышит, – шикнула Наталья.
– Ну, подумаешь, узнает, что мы письма читали! Ей-то что? Она, небось, и сама читает. И уж, поди, вряд ли тебе соперница, ха! Другое дело «коварный Тур-тур»! Кстати, уж не Тур-туру ли этому он ветку крапивы тогда посылал?
– Ей.
Софья громко расхохоталась.
– Крапиву! Только Сергей мог так изволить шутить! – Она вытерла выступившие слёзы и отдышалась. – За что же он с нею так неласково?
– Она просила «какой-нибудь цветочек или травку» прислать для альбома, вот он и послал. «Крапива, – говорит, – это ведь тоже, пожалуй, травка».
Софья снова расхохоталась. Наталья, не улыбнувшись, поправила кружево на манжетах и пригладила рукой волосы над высоким лбом.
– Госпожа моя Натальюшка Александровна, вот букетик-то ваш, вот. – В прихожую вновь торопливо вошла запыхавшаяся Аграфена. Она тяжело дышала и держала в руках букет: со стеблей капала вода. Каждая капля тяжело ударялась о паркет, отчего получался деревянный стук, похожий на приглушённые шаги.
Наташа придирчиво осмотрела букет со всех сторон, потрогав листья руками. Соня смотрела на неё, еле сдерживая улыбку.
– Нет, этот не годится! – наконец произнесла Наталья.
– Как же, госпожа моя, сударушка… – расстроившись, опустила букет кухарка. – Приговор вынесли и мне, и этим цветам. Что же, разве так плохи? И лишь оттого, что я тут же, сразу, не укутала их мокрым газовым шарфиком?
– Он не любит такие цветы. Это не цветы. Это… крапива какая-то. Травка!
– Какие же купить изволите? И успеем ли до завтра? Вечер уже…
– Успейте! Вы сами, Аграфена, всё напутали.
– Какие же, Наталья Александровна? Лилии желаете? Пионы?
– Нет. Он другие любит. Попроще. Сирени нет у них?
– Пожалейте, госпожа Натальюшка Александровна! Сирень и так скоро расцветёт везде! Вот уж диво – сирень! Она же у нас как сорняк, разве что растёт на кустах.
– Тогда нарциссы, ландыши, что-нибудь живое, лесное, настоящее, как его музыка!
Аграфена только стояла и хлопала глазами.
– На «Алеко» цыганское что-нибудь надобно! – произнесла Софья с умным видом.
– Цыганское… – Наталья задумалась и вдруг просияла. – А ты права, сестрица! Что же цыганское? Какие цветы у цыган?
– Розы, может быть?
– Розы тогда поищите, Аграфена.
– Помилуйте, барышня, какие же розы в мае? Рано им ещё!
– А я говорю – раздобудьте! Чтобы к завтрашнему концерту были розы, слышите? И непременно чтобы тёмно-красные, почти чёрные. Цыганские!
Аграфена вздохнула.
– Можно идти, барышни?
– Нет, погоди. Если ярмарка не закрылась – а я думаю, пока не слишком поздно, есть там торговцы ещё – беги скорее и купи мне платок павлопосадский, чёрный. И чтобы узоры в цыганском духе, слышишь? И такого же цвета розы на нём, как ты найдёшь для букета!
Софья давилась от смеха.
– Уместно ли, Наталья Александровна? – вытаращила глаза Аграфена.
– Уместно, Аграфена! Всё здесь уместно!
Наташа посмотрелась в зеркало и, довольно подняв подбородок, улыбнулась сама себе.
Глава 20
– Душно как сегодня в Малом зале, а, Антон Степанович! [11]
– Душно, душно, Василий Ильич! Надо же, сколько ребят собралось! Битком… И в проходах сидят! Вынесли все стулья из ближайших классов! Сергей Иванович заходил, возмущался: представляете, студенты пришли на гармонию, а стульев нет! Так это ещё полтора часа назад было! А народ уже в зале, чтобы места получше занять.[12]
– Ещё скажите, только ради того, чтобы Рахманинова вашего послушать! – скривился Сафонов.
– Ну, не только его! Сегодня и Лев Конюс, и Никита Морозов свои сочинения будут играть. Тоже вполне себе композиторы. После того, как я отчислил за неуспеваемость этого выскочку Скрябина, в моём классе остались только достойные ребята. Надо же, кем себя возомнил! Мегаломан! – Аренский брезгливо поморщился. –
