ему должное, твёрдо молчал – не поддакивал Николаю Сергеевичу, но и не вставал на сторону Серёжи.
– Я каждому входящему в класс профессору хвастаюсь его игрой, а он хочет всё это бросить, чтобы бирюльки сочинять! Что ты собираешься сочинять? Пьесы для юношества? Романсики салонные?
Тут уж даже Мотька не выдержал и всё-таки кивнул головой.
– Знаете что, Николай Сергеевич. – Сергей встал как можно ровнее, несмотря на сутулую спину. – Я благодарен за то, что вы столько делаете для нас, но, как я бессовестно полагаю, мне самому виднее, чем лучше заниматься в жизни! – На раскрасневшихся, обгоревших губах проступили какие-то пятна – будто веснушки; один уголок рта был выше другого – справа губы улыбались, слева хмурились.
Зверев побелел. Даже в темноте это было заметно. Подбородок его задрожал. Он замахнулся было рукой, но, дрогнув, ошалело застыл. Порыв ветра потеребил полы его сюртука и бросил. Зверев сорвал лист грецкого ореха, росшего здесь же, рядом, у ворот, и, потерев его в пальцах, вдохнул горьковато-терпкий запах.
– Стало быть, завтра в девять.
Он развернулся на каблуках. Матвей сделал круглые глаза и, скорбно помолчав, поспешил следом за Зверевым.
Глава 17
– Спокойной ночи, Лё, спокойной ночи, Се, спокойной ночи, Мо! – улыбнулся Николай Сергеевич после приступа кашля.
Мальчишки подложили ему подушку под бок и подоткнули одеяло. Сегодня его снова температурило: лоб был очень горячий, при этом Зверева бил озноб; он ворчал, что одеяло слишком тонкое, и грозился купить новое сразу же, как только поправится.
– Как приятно…
– …протянуть ножки после долгих трудов! – вторили мальчишки хором, поцеловали его в лоб и, выключив свет, направились к двери. Только Серёжа в нерешительности остановился.
– Николай Сергеевич… – обернулся он.
– М?
– Вы ведь выделите мне отдельную комнату для занятий композицией?
– Если не будешь во время спектаклей ложиться подбородком на барьер ложи… – пробормотал Зверев, проваливаясь в сон.
Серёжа поднял брови.
– Я не ожидал, что вы согласитесь… Я думал, вы будете против!
– Ты, видимо, плохо меня знаешь.
«Конечно, плохо знаю!» – сердито подумал Серёжа, вновь прокручивая в голове эту историю. С того дня прошло года два, а комнаты всё не было. И стоило ему заикнуться об этом, как Зверев переводил тему, а сегодня и вовсе распсиховался.
– Какая композиция?! – кричал он, как обычно выходя из себя. – Ты хоть понимаешь, что гробишь свою жизнь?! Я не позволю тебе испортить судьбу! Гениальный пианист – и будет сидеть на табуретке, глядя в потолок, сочинять бирюльки для неучей! Я не вечен, не смогу поддерживать вас всю жизнь, как бы мне того ни хотелось! Настанет день, я умру – и чем ты будешь зарабатывать себе на хлеб? За сочинительство не платят, не платя-ят! Для чего я нашёл вам учеников? Чтобы вы научились держать хватку, привыкли работать и смогли бы прокормить себя сами! А теперь ты…
Сергей медленно вздохнул, закрыл и открыл глаза.
– А теперь я спрашиваю: Николай Сергеевич, так вы дадите мне комнату для занятий композицией или нет?
– Нет! – сердито рявкнул Зверев.
– Я не могу сочинять в вашем доме! Здесь постоянно занимаются на фортепиано, Николай Сергеевич! Отовсюду звуки! Поймите! Это просто насмешка! Я не могу сосредоточиться! Мне нужна тишина! А тут то симфонии в четыре руки, то задачи по гармонии, то диктанты по сольфеджио, то фортепиано, то ансамбль, то аккомпанемент, то танцы, то…
– Се!
– В классе для занятий два инструмента, в гостиной один! Что вам стоит выделить мне комнату для занятий композицией? К примеру, библиотеку! Что такого, если бы рояль из гостиной перенесли туда?
– Я не представляю это возможным! – отрезал Зверев.
– Николай Сергеевич! – возмущённо выпалил Серёжа. – Так ведь и я не представляю возможным сочинять без отдельной комнаты с инструментом! Где хоть как-то можно было бы спрятаться от звуков. Я хочу сочинять. Как вы это представляете? Как можно сочинять здесь, у вас?
– Как я представляю?! – рассвирепел Зверев. – Я никак не представляю! Ты занимаешься чушью! Всё, что ты сочиняешь, – глупость! Проходящее! Это детское увлечение! Станешь старше и сам поймёшь, что занимался ерундой!
– Это не ерунда! Я не буду пианистом! Я не хочу играть! Мне это никогда не было интересно! Я не механическая курица, которую заводят ключом, чтобы она тыкала клювом по клавиш… по зёрнышкам!
– Я сказал нет, Се!
– Это вы захотели сделать из меня пианиста! Я никогда не собирался им становиться! Я хотел стать композитором!
– Что ж, раз так, найди себе более подходящий для сочинительства дом! – рявкнул Зверев.
Серёжа плотно сжал губы и помолчал.
– Тогда… отдайте мне мои бумаги, документы… Я хочу уйти прямо сейчас.
Зверев побелел. Подбородок и кончики его пальцев задрожали.
– Я… никуда не отпущу тебя на ночь глядя! Куда ты пойдёшь? До первого бродяги? В кабак? Найди прежде, куда!
– Вы не можете мне приказывать! Вы для меня много сделали, да, спасибо вам! Но я хочу сам прожить свою судьбу! Сам! Вы не вправе решать, как и чем! Ваше понимание счастья отличается от моего! Я не хочу всю жизнь метать бисер перед богатыми девицами, у которых весьма средние данные, а порой и вовсе слуха нет! Не хочу унижаться на концертах перед теми, кто не может отличить талантливое произведение от бездарного! И приходит лишь для того, чтобы похвастаться знакомым: «Вот я какой, на концерты хожу»! Не хочу играть тем, кто опаздывает на полчаса, кашляет, чихает, да ещё и разговаривает вслух!
– Я тебя не отпускаю! Ты ещё не дорос! Мал ещё так разговаривать!
Серёжа в отчаянии посмотрел на Николая Сергеевича и твёрдым шагом направился к двери.
– Нет, Се! Я не разрешаю!
Зверев схватил его и, втолкнув обратно в комнату, с силой захлопнул дверь.
– Посиди, подумай. Что ты говоришь! Ты не в себе!
Серёжа изо всех сил зажмурил глаза и, раскрыв рот, молча разрыдался, шибанув кулаком по двери и больно ударившись костяшками пальцев. Он, Сергей, не имеет никаких прав! Никогда! Нигде! Даже уйти отсюда он не имеет права! Да, он – цыганский медведь, которого кормят, чтобы держать взаперти и заставлять ходить на задних лапах!
Он прерывисто выдохнул и, изо всех сил пытаясь говорить спокойнее, сказал:
– Я пойду спать. Это вы позволяете?
Зверев молча открыл дверь. На нём не было лица.
Поднявшись в свою комнату, Серёжа встретил взволнованные взгляды Мотьки и Лёльки.
– Чего вы там разорались?
– Совсем спятил, зачем Николая Сергеевича д-д-доводишь? У него сердце слабое! Он и так после болезни еле в‐выкарабкался, олух ты!
– Вас забыл спросить! –
