остатков её же приданого), стоял накрытый чугунной крышкой горшок. Рядом тускло поблёскивал нечищеный самовар.
– Я ненадолго, – выдохнул Серёжа. – Завтра назад. Николай Сергеевич ждёт… Он просил не задерживаться. Хотя, – Серёжка запнулся, – я думал остаться… Подольше. Знаешь, и погода такая была этой ночью… Вьюга… Настоящая ночь перед Рождеством. – Он как будто пытался оправдать неблаговидный поступок. – Хоть симфонию пиши. Симфонию о снеге. Оглядываюсь, а за санями следы от полозьев заносит. Прямо на глазах! Даже думал: хоть бы железную дорогу не занесло. Её же не может совсем занести, правда? А не то поезд встанет где-нибудь среди лесов – и пассажиры замёрзнут.
Он сел на лавку.
– Вот. И там, в кисете… Деньги ещё. Николай Сергеевич велел передать.
Мать посмотрела на узел с гостинцами, который Сергей выложил на стол. На мгновение её взгляд потеплел. Даже бледные щёки зарумянились. Но, присмотревшись, Серёжка решил, что это жар от печки. Прищурившись, он заметил, какими тусклыми стали её волосы. Хоть узел на затылке был по-прежнему аккуратным, было видно, что он уже не такой тугой. По бокам выбивались жидкие, поседевшие пряди. Мать перехватила его взгляд и, будто прочитав мысли, накинула на поредевший пробор кружевную косынку – застиранную, но чистую и выглаженную. Косынка, которую теперь она надевала только в храм по праздникам, напоминала о её благородной семье, о родителях, не жалевших для дочери ничего и выдавших её по любви за нищего гусара-картёжника, проигравшего пять имений, подаренных на свадьбу.
Раздался требовательный стук в дверь.
– Ой, это Володя, – испуганно подскочила мать. – Приехал тоже… На праздники… Ты сиди, сиди, я сейчас…
Пряча глаза, будто её в чём-то обвиняли, мать поспешила в сени, на ходу поправляя волосы.
После недолгой возни и перешёптывания в комнату вошёл мальчишка – почти с таким же, как у Серёжки, лицом и с таким же ёжиком волос, только ещё светлее и короче.
– Сергей! – Он обрадованно протянул ему навстречу руки и просто улыбнулся. Видно было, что Володя действительно рад. – Вот молодчик, что приехал! Я тоже еле вырвался. Как знал, что не зря! Как ты? Мучает вас ваш Зверев? Говорят, не человек, а чугун! Кочерга! Такими, как он, можно угли в печи поправлять.
– Нет. Не мучает. Он замечательный.
– Ну, хорошо. Мать говорила, хвалит он тебя. Меня тоже в училище хвалят – за меткую стрельбу, – похвастался брат, но в этом хвастовстве не было бахвальства. Наоборот, Серёже было приятно, что Володя делится тем, что для него важно и дорого.
По дощатому полу прошаркали валенки – в комнату вошёл маленький Аркадий. Враждебно покосившись на Серёжу, он подошёл к матери и капризно подёргал подол её юбки:
– Матушка, мне не спится!
Мать виновато посмотрела на Сергея, но при этом раздражённо нахмурилась:
– Серёж, потише, я же просила… Видишь, разбудили мы всё ж таки Аркашу… Я так долго укладывала его… Рассказала три сказки, спела пять колыбельных…
– Да… Да, – задумчиво протянул Серёжа.
– Матушка… – начал было Володя, но маленький Аркашка его перебил:
– Матушка, а зачем Серёжа приехал?
– Как зачем? В гости. Он и гостинцы привёз тебе, гляди-ка! Сколько орехов и пряников там в узелке, посмотри!
Аркаша нахмурился.
– Ты же говорила, ему хорошо там живётся, в Москве. Гораздо лучше, чем нам. Зачем он приехал?
– Я… Э-э…
– Пусть и живёт там, раз ему хорошо. Зачем он сюда вернулся? Я не хочу его гостинцев, пусть забирает. Сам пусть ест свои пряники. Лучше мы вдвоём будем. Пусть Володя приезжает, а Серёжка – нет.
– Аркашенька…
– Да, пусть уезжает! – Он затопал ногами. – Почему ему легко, а нам тяжело? Почему ему хорошо, когда нам плохо? Пусть уходит, уходит, уходит, уходит, уходит!
Аркашка завопил, заладил, как попугай, – даже головой закачал точно так же, то вытягивая шею, то вжимая её в плечи. И наконец, раскрасневшись от крика, вдруг рухнул на пол и начал биться в истерике.
– Уходи, уходи, уходи, уходи!!!
Мать виновато встала, опустив глаза.
– Серёжик, я постелю тебе вон там, на полу, хорошо? Твою кровать – ну, ту, что мы тебе покупали когда-то, – я Володе отдала… Когда он приезжает, спит на ней. У них в казармах койки жёсткие, железные, сам понимаешь… Он военный, должен привыкать к суровым условиям. Но хоть дома-то нужно отдохнуть! А ты… Ты, наверное, не привык к полу, но тебе же ничего не стоит пару дней так поспать, верно? Ты вернёшься домой… Ну, то есть в Москву… И там… Там кровати получше, чем у нас…
– Да. Конечно. Не переживайте, матушка.
– Уходи, уходи, уходи, уходи!!!
Серёжа встал и посмотрел на окно: оно покрылось морозными узорами, похожими на нотные знаки. Здесь были и арпеджиато, и четвертные паузы, и фермата. По эту сторону стекла – дом. Тепло самовара, тепло печки, тепло семьи. По другую сторону, там, на улице, – сухой, безвоздушный, бездыханный, безветренный мороз и никого. Даже метель ушла, исчезла. Разве что следы её – круглые пузыри, танец ветра – ещё видны были на снегу, который скрипит, потому что сотни хрупких, стеклянных снежинок ломаются, трескаясь под сапогом.
И вдруг на заиндевелое, мёрзлое, покрытое толстой ледяной коркой стекло села бабочка. Блёклая, почти прозрачная, бледно-голубая, как сумерки, как тени от снежных хлопьев, с усиками-сосульками. Голубянка. Икар или пандора – Лёлька бы сказал, как правильно такая называется.
«Ты же погибнешь на морозе!.. – Серёжка взволнованно оглядел оконную раму. – Проклятье, ну как оно открывается?»
В этом доме водились чудеса – под полом жили бабочки. Там было всегда довольно тепло от проникавшего с кухни печного духа, и они коротали там свой короткий век, не зная ни сезонов, ни времени, когда им положено было вылупляться из куколок и умирать. Это было сохранённое, закупоренное в подполье лето. Стоило спуститься туда, как, потревоженные, бабочки суетливо вспархивали со стен, выбирались из тёмных углов, испуганным, мельтешащим роем поднимаясь над головой. Казалось, ты становился крошечным, заблудившимся в высоких травах лугов лилипутом, над головой которого раскрывали вдруг свои разноцветные лепестки сотни и тысячи соцветий.
Так в мамином доме всегда жило лето, стоило лишь спуститься в подпол. Но вот, видимо, какая-то неосторожная, неосмотрительная бабочка выпорхнула случайно и, покинув родимый тёплый подпол, оказалась на вечернем морозе. Иначе откуда бы ей было взяться на улице зимой? Что ждало её теперь в этом страшном, тёмном, зимнем мире? Только одиночество и смерть.
Тонкие лапки, казалось, примерзали к ледовым узорам. Хрупкие голубые крылья трепетно дрожали, а в мохнатом брюшке, наверное, часто-часто колотилось сердце. Есть ли у бабочек сердце? Серёжа не знал. Нужно будет спросить у Лёльки.
Он торопливо толкнул
