А тебе, Рахманинов, манерам бы поучиться. Москва – это тебе не село, и рояль – не вилы с сеном.
Серёжка вспыхнул, а Лёлька тут же двинулся на Сашку и сильно толкнул его в плечо.
– Ты! Москвич!
– Да ладно, не надо, Лёль, ну этого пижона… – удержал его за локоть Серёжка. – В кадетских корпусах умом особо не отличаются. Уж я знаю. Не зря я туда не пошёл.
– Нет, т-ты ответь за свои слова, раз сказал! – не успокаивался Лёлька. – К-кичишься тем, что москвич? Чего ж тогда играешь хуже Серёжки?
– Это он-то играет? Инструменты только портит. Я-то думаю, чего клавиша «ля» в тридцать втором классе западает – ну конечно, там же Рахманинов занимался! Ещё бы! Перепутал струны с сеном, а молоточки с вилами!
Лёлька вырвал руку и кинулся на Сашку, повалив его в сугроб. Тут уже бежал и Мотька. Непривычно было видеть его таким: раскрасневшимся, разгорячённым, с лихо съехавшей набекрень шапкой. Он судорожно выдыхал на бегу: изо рта вырывались клубы – как в бане, когда раскалённые камни обдают водой, черпая её ковшом из берёзовой кадки.
– Стойте, ребят! – тихо сказал Серёжа. – Не трогайте его. Пусть идёт. Он не наш. Не консерваторский. Свои манеры пусть в кадетском корпусе показывает.
– Твоё счастье, что мы в‐воспитаннее. – Лёлька, уже стоявший на коленях в снегу, нехотя отпустил его. – Трое на одного не б-бросаемся.
– Вижу, – встал, отряхивая снег с модного пальто, Скрябин. – От тебя, Рахманинов, только и ожидалось (даже не требовалось!), что ты извинишься! Задел прохожего… Заметь, знакомого прохожего! Извинись – и иди дальше. А ты устроил тут. Абсурд какой-то! Эти, – он высокомерно кивнул на Лёльку с Мотькой, – вообще не понятно, зачем прибежали. Я бы не стал так унижаться перед тобой, как вы сейчас передо мной унизили своё достоинство. А в консерваторию я тоже поступлю, вот увидите. Окончу кадетский корпус – и поступлю.
Он поднял шапку, потряс её, чтобы вытрусить снег, и одиноко побрёл по Большой Никитской.
– Может, не надо было, а, Лёль? Как считаешь? – грустно спросил Серёжка.
– Надо, – сжал губы Лёлька. – Чего он…
– Ладно, ладно…
– А ты зачем п-примчался? – накинулся Лёлька на молчавшего в стороне Мотьку. – Стоял бы со своей «А».
– Ну я смотрю, вы тут… возитесь… Ну и…
– Лоэнгрин, тоже мне! Т-тристан! Иди к своей Изольде!
– Ребят, а у вас не будет рубля? Вы давеча за концерт получили…
– Что-о-о? – вскипел Лёлька. – Глянь-ка, ему ещё и монетку в шляпу брось! И не монетку, а р-рубль! Не дрался, а клянчит. На что тебе?
– Лёль, ты что-то, по-моему, зря из себя выходишь. Я плохого тебе ничего не делал. К чему эта ирония? – обиделся Мотька. – Я по-дружески, а ты… Я тебе что, Скрябин?
– Ладно, извини. Я что-то… Ну… Ты понял. А зачем тебе рубль-то?
– Да понимаешь… Повезло сегодня Анюту встретить. И лихачи у подъезда стоят… Её бы прокатить до дома… Проводить… Пешком далеко… Мороз вон какой. – Он виновато опустил глаза.
Мотька пошарил в карманах.
– У меня только полтинник.
– И у меня два рубля… – упавшим голосом ответил Матвей. – Как назло.
– Серёж, а у тебя? – пытливо взглянул на него Лёлька.
Серёжка прямо посмотрел ему в глаза.
– У меня нет.
– Врёшь! – вскипел Лёлька. – У тебя же б-были! Я видел!
Серёжка пожал плечами.
– Они мне нужны. Для дела.
Глава 9
Этот вечер был свободен от концертов и игры в винт. Серёжка жмурился и громко отхлюпывал чай, Анна Сергеевна разбавляла заварку остывшей водой с накипью, а в самоваре потрескивали шишки. Мотька, уставившись на вазочку со сливовым вареньем, выглаживал его горбиком ложки.
– Моть, ну ладно тебе, не погибай. Накопим вместе, а? – не выдержал Лёлька и, покосившись на отвернувшуюся Анну Сергеевну, живо распихал по карманам несколько пряников. Серёжка знал: это для одного приятеля, который попрошайничает на углу Моховой. Лёлька же Дон Кихот. Вечно помогает всем несчастненьким.
Матвей помолчал и исподлобья взглянул на Серёжу.
– В четверг ещё экзамен по к-катехизису сдавать. И для этого желательно не умереть! – с умным видом заявил Лёлька. – Рано, – пояснил он и аккуратно подцепил два бублика.
Но тут Анна Сергеевна обернулась, и бублики упали на стол. В столовую вошёл Николай Сергеевич.
– Ты даже не представляешь, Аня, как мы сегодня были сердиты с Сергеем Ивановичем! А всё из-за этих. – Он рассмеялся. – Ученички! Это же надо! Поставили меня в такую ситуацию! А если бы этот ученик Танеева, как его там… Ну, который Горыныч.
– В-вильбушевич, – процедил Лёлька.
– Вот, если этот Вильбушевич сыграл бы блестяще то, что мои ученики – все трое – не смогли элементарно просчитать вслух? А, каково? – Зверев добродушно рассмеялся, глядя на сестру.
– Да будет тебе над детьми потешаться, Коля, – улыбнулась Анна Сергеевна.
– А я теперь всё думаю, как бы сыграл это место Саша Скрябин? Неплохо парень играет, неплохо, хоть и не консерваторский. Кадет, всего-навсего частные уроки берёт, а вон какой молодец! Нет, уж я постараюсь, костьми лягу, чтобы он после этого своего кадетского корпуса к нам поступил. Выйдет из него толк. Не то что из вас! – Зверев дружелюбно потрепал по голове Серёжку. – Вот хоть бы ты! Ну можешь же, когда хочешь! Не-ет, увидишь, я из тебя сделаю настоящего пианиста!
– Не хочу я быть пианистом, – буркнул Серёжа.
– Да какой из Серёжки пианист, – невольно улыбнулся Лёлька. – Это ж нервы нужно иметь не просто стальные, а ч-чугунные! Два часа сидят в зале сотни людей – и каждый только и ждёт, чтобы ты ошибся. «Ну давай же, давай, сбейся, напутай ноты, переживай, мучайся – не зря же мы тут сидим»!
– Эко как ты о слушателях! – расхохотался Зверев, усаживаясь за стол. – Анюта, налей и мне чайку, что ли!
– Ну а что? – Лёлька уже вошёл в раж.
– А ведь и правда, – сочувственно вздохнула Анна Сергеевна, ставя перед Зверевым чашку с блюдцем и серебряной ложечкой. – Серёжа уже с вечера нервничать начинает. И к роялю выходит с носовым платком – руки дрожат, бледный, ладони влажные от пота… Волнуется ребёнок!
– Не для этого платок, – иронично заметил Сергей.
– А для чего же?
– Ну как. – Он лукаво посмотрел на Зверева. – Было однажды… Мы так играли Бетховена в четыре руки, что я палец сбил до крови. Ну что смеётесь! Факт! Скажете, не бывает такого? Вон Николай Сергеевич подтвердит. Было?
– Было, Се, – улыбнулся Зверев. – Ногтем зацепил пластинку на клавише.
– П-подумаешь, – протянул Лёлька.
– Нет, ты дальше послушай. Играю, значит, а Николай Сергеевич… Николай Сергеевич, извините! Так вот, Николай Сергеевич как заорёт: «Ты что мне тут клавиатуру всю кровью измазал?!
